ись на крыше сарая.
ись на крыше сарая. Заметила, что он никогда не набрасывается первым в драках с другими котами, но и не отступает, если приходится защищать свою территорию, дерется спокойно, без злобы, но и спуску обидчикам не дает. Заметила, что он единственный из местных котов ходит проведать старого хромого кота Тишку, живущего на отшибе, — просто так, без всякой видимой причины. А еще заметила, что мурчание у него, когда он не иронизирует, а говорит просто, по делу, становится удивительно теплым и глубоким, и что, слушая этот голос, она отчего-то забывает про все свои великие планы мести... Развязка их истории случилась в один из последних теплых вечеров лета, когда Инга забралась на тот же забор, где произошла их первая, столь неудачно начавшаяся встреча. Она застала там Дымка, сидящего в одиночестве и глядящего на закат. — Пришли еще раз попробовать меня очаровать? — спросил он без прежней насмешки, скорее с любопытством. — Нет, — честно ответила Инга, и сама удивилась собственной честности. — Просто вечер хороший. Дымок посмотрел на нее внимательнее: — Вот теперь вы мне нравитесь гораздо больше, — сказал он тихо. Инга почувствовала, как что-то внутри нее, какая-то скорлупа вдруг дала трещину. Она села рядом с ним, впервые в жизни не заботясь о том, насколько эффектно смотрится в профиль, и они молча смотрели на закат вдвоем. Следующие дни превратились в самые теплые дни ее жизни. Инга бы, конечно, никогда в этом не призналась ни одной другой кошке. Они с Дымком бродили вдоль реки, где он показывал ей места, известные только местным: заводь, где у самого берега плещется рыба, старую иву, дупло которой облюбовало целое семейство птиц, тропинку, ведущую к полю подсолнухов, стоящих на закате в полный рост, как золотая армия. Он рассказывал ей истории про здешних жителей – людей и котов. Его голос звучал тепло, будто он делился с ней самым дорогим, что у него было. Инга, привыкшая быть предметом обожания, вдруг обнаружила, что сама, впервые в жизни, обожает. Она ловила себя на том, что с нетерпением ждет утра, чтобы увидеть, как Дымок сидит на крыше сарая, встречая рассвет. — Знаешь, — сказал ей однажды Дымок, когда они лежали рядом в высокой траве, наблюдая, как в вечернем небе загораются первые звезды, — а я ведь сперва и правда думал, что ты просто городская пустышка, которая приехала покрасоваться перед деревенскими простофилями. — А теперь? — тихо спросила Инга, чувствуя, как сердце замирает в ожидании ответа. — А теперь думаю, что ты самая настоящая кошка из всех, что я встречал, просто скрывала это дольше обычного, — ответил он, и в голосе его прозвучала такая неподдельная нежность, что Инга уткнулась мордочкой в его теплый бок и замерла, боясь спугнуть это мгновение... ***** Но лето, как известно любому существу, живущему по законам природы, а не по законам человеческих желаний, рано или поздно заканчивается, и вместе с ним заканчиваются каникулы и отпуска хозяев. В то утро, когда Марина начала собирать чемоданы, укладывая в багажник машины сумки, корзинки с банками домашнего варенья от тетушки и, наконец, переноску для Инги, сама Инга еще не до конца осознавала, что происходит – слишком долго она гнала от себя эту мысль, откладывая ее на потом, как откладывают неприятный разговор. Осознание пришло резко, в тот момент, когда ее мягко, но настойчиво препроводили в переноску, и дверца защелкнулась. Дымок стоял у забора и смотрел на происходящее своим обычным спокойным взглядом – не подошел ближе, будто понимал, что прощание лучше пережить на расстоянии, так легче обоим. — Ну, бывай, столичная штучка, — сказал он, и голос его, всегда такой ровный, на этот раз чуть дрогнул. — Не забывай нас, деревенских. Инга, прижавшись носом к решетке переноски, хотела сказать что-то важное, что-то такое, что осталось бы с ним на всю долгую зиму, но горло сжало так сильно, что вышло только тихое, жалобное мяуканье. Машина тронулась, дом тетушки, сад, забор и серую фигуру у забора начало относить назад, дробить деревьями, мель