Пятница. Третий день. Непогода и рыбацкая избушка.
Пятница. Третий день. Непогода и рыбацкая избушка. Утро началось с ветра. Он ударил в палатку так, что затрещали растяжки, и снег посыпался внутрь через щели. Путешественники проснулись одновременно — от холода, от шума, от ощущения, что мир снаружи сошёл с ума. Вовка выбрался из спальника первым. Расстегнул вход и тут же зажмурился: снег летел стеной, горизонта не было, только белая круговерть и вой ветра в вершинах сопок. — Ничего себе, — сказал он. Мишка выглянул следом, посмотрел на небо, на снег, на ручей, который почти не угадывался под белой пеленой. — Метель, — сказал он. — Настоящая. — Может, переждём? — спросила Даша из палатки. — Нельзя, — отозвался Вовка. — Мы идём по графику. — Если пойдём в метель, можем сбиться, — возразил Мишка. — Или заблудиться. Или ещё что. — У нас компас. — Компас не видит, куда ты идёшь. Он показывает направление, но не показывает, что под ногами. Даша выбралась из палатки, закутанная в куртку. Снежок тут же подбежал к ней и ткнулся носом в руку. — Собаки волнуются, — сказала она. — Ветер им не нравится. Маша вышла последней, посмотрела на часы. — Семь утра, — сказала она. — Если выйдем сейчас, к обеду пройдём километров десять. Не больше. Мишка снова посмотрел на небо. Потом на ручей. Потом на собак. Белка сидела спокойно, прикрыв глаза. Ветер переступал с лапы на лапу и косился на снег. Снежок жался к Даше. — Ладно, — сказал Мишка. — Идём. Но медленно. Вдоль ручья. Если потеряем ручей — останавливаемся. — Договорились, — кивнул Вовка. Собрались быстро. Завтрак проглотили стоя — кашу, чай, по сухарю. Собакам корм размочили в тёплой воде. Палатку свернули, уложили на нарты, накрыли тентом. — Хайт! — скомандовал Вовка. Собаки тронулись. Нарты поехали. Путешественники двинулись следом. Идти было тяжело. Снег летел в лицо, забивался в капюшон, за воротник, в рукавицы. Ветер толкал в грудь, будто не хотел пускать. Лыжи проваливались, но не сильно — снег был плотный, слежавшийся. Мишка шёл впереди, держа компас в руке. Каждые несколько минут он останавливался, сверялся, поправлял направление. Ручей то появлялся, то исчезал под снегом. Его берега стали расплывчатыми, ненадёжными. — Как там? — крикнул Вовка сквозь ветер. — Идём правильно, — отозвался Мишка. — Но медленно. Белка тянула ровно. Ветер дёргался, но слушался. Снежок жался к нартам, будто искал защиты. Даша шла рядом, иногда гладила его по спине. К обеду прошли километров восемь. Меньше, чем планировали. Остановились у ручья, но не стали ставить палатку — только достали термос, напились чаю, дали собакам воды. — Надо идти дальше, — сказал Мишка. — Если встанем, замёрзнем. — Согласен, — кивнул Вовка. Снова двинулись. Ветер немного стих, но снег не переставал. Видимость была чуть лучше — уже можно было разглядеть очертания сопок, угадывать русло ручья. И вдруг Мишка остановился. — Смотрите, — сказал он. Впереди, сквозь снег, темнело что-то большое. Не скала, не дерево. Что-то с прямыми углами. — Избушка? — спросила Даша. — Похоже. Подошли ближе. Это и правда была избушка — старая, покосившаяся, с занесённым снегом входом. Рядом, вмёрзшие в снег, лежали остатки лодки и сетей. — Рыбацкая, — сказал Мишка. — Смотрите, сети. — Жилая? — спросил Вовка. — Сейчас проверим. Они подошли к двери. Мишка толкнул её — поддалась. Внутри было темно, но не сыро. Пахло старым деревом, дымом и рыбой. Зашли. Тесно, но не настолько, чтобы не поместиться. Печка, нары, стол. На стене — фотографии в рамках, выцветшие до желтизны. На столе — жестяная кружка, ложка и старая керосиновая лампа. В углу — удочки и коробка с блёснами. — Никого, — сказал Вовка. — Давно никого, — кивнул Мишка. Собак завели внутрь. Белка сразу легла у печки. Ветер покрутился, обнюхал углы и улёгся рядом. Снежок жался к Даше, не отходил. Мишка разжёг печку. Через несколько минут в избушке стало тепло — настоящее, живое тепло, которое не шло ни в какое сравнение с горелкой. — Вот это да, — сказал Вовка, протягивая руки к огню. Даша достала концентраты, залила водой, поставила на печку. Чер