Она имеет право знать, кто её мать».
Она имеет право знать, кто её мать». Света дочитала письмо и посмотрела на сестру. — Ты всё это время знала? Ирина села на край кровати. — Да. — И ты позволила Кате жить в этой лжи? — Я хотела рассказать! — Когда? Когда ей будет сорок? Пятьдесят? Ирина не ответила. Света отвернулась к окну. — Знаешь, что самое страшное? Мама хотя бы оставила письмо. А ты всё это время была рядом с Катей и каждый день делала вид, что ничего не происходит. Эти слова оказались больнее любых обвинений. Потому что Ирина сама говорила их себе каждую ночь. 5. Разговор, которого боялись двадцать лет Катя узнала правду через три дня. Ей было двадцать восемь. Она работала бухгалтером, жила с мужем и воспитывала пятилетнего сына. Когда Ирина попросила её приехать, Катя сначала решила, что случилось что-то с документами на квартиру. Но увидев письмо и старые фотографии, она всё поняла не сразу. — Подожди… — Катя подняла глаза. — Ты хочешь сказать, что бабушка была моей бабушкой, а ты… — Да. — Ты моя мама? Ирина заплакала. — Да, Катенька. Катя долго смотрела на неё, словно впервые видела её лицо. — Почему? Ирина рассказала всё: про общежитие, страх остаться без денег, предложение матери, обещание рассказать позже. Не стала оправдываться и не обвиняла умершую Валентину Петровну. Она говорила только о собственных решениях. Когда Ирина закончила, Катя тихо спросила: — А ты хоть раз хотела забрать меня обратно? — Каждый день. — Тогда почему не забрала? Ирина открыла рот, но не нашла ответа, который не звучал бы как оправдание. — Потому что я боялась, — наконец произнесла она. — И каждый год мой страх становился сильнее. Катя встала. — Мне нужно уйти. Ирина не стала её удерживать. Она впервые за много лет поняла: нельзя требовать близости у человека, которому только что признался в обмане. 6. Цена правды Следующие два месяца Катя почти не разговаривала с Ириной. Она злилась не только на мать, но и на бабушку. Пересматривала детские фотографии, вспоминала разговоры, праздники, болезни. Теперь каждый эпизод приобретал другой смысл. Однажды Катя спросила у мужа: — Получается, вся моя жизнь была ненастоящей? Он ответил не сразу. — Нет. Твоя жизнь была настоящей. Просто тебе не всё рассказали о ней. Эта мысль не избавила Катю от боли, но помогла отделить одно от другого. Её детство не исчезло. Любовь бабушки тоже не стала полностью ложной. Валентина действительно заботилась о ней, вставала к ней ночью, лечила, учила читать. Но она совершила ошибку, решив, что вправе распоряжаться чужой правдой. А Ирина действительно любила дочь. Но любовь не отменяла того, что она позволила страху решать за них обеих. Через два месяца Катя сама позвонила матери. — Я пока не могу называть тебя мамой, — сказала она. — Мне нужно время. — Я понимаю. — И не надо каждый день звонить и спрашивать, простила ли я тебя. — Хорошо. Катя помолчала. — Но если ты хочешь, можешь в воскресенье прийти к нам на обед. Сын всё время спрашивает, когда приедет тётя Ира. Ирина заплакала уже после того, как разговор закончился. Это было не прощение. Но это была возможность начать заново. 7. Через год Прошёл год. Катя всё ещё называла Ирину Ирочкой, как привыкла с детства. Иногда они вместе вспоминали Валентину Петровну. Иногда спорили. Иногда разговоры снова заканчивались обидами. Ирина больше не пыталась ускорить примирение. Она научилась приходить тогда, когда её приглашали, слушать, когда Катя хотела говорить, и не требовать благодарности за то, что теперь старалась быть честной. Однажды на семейном обеде маленький внук протянул Ирине рисунок. На нём были три женщины: высокая, с короткими волосами, женщина в очках и маленькая девочка между ними. — Это кто? — спросила Ирина. — Ты, мама Катя и прабабушка, — ответил мальчик. — Я нарисовал нашу семью. Ирина посмотрела на Катю. Та улыбнулась, но ничего не сказала.