– Потому что она любила. И тебя, и деда, и этого Геннадия. По-разному, по-своему, криво... — 22 июня 2026 г. в 04:46:06.537
– Потому что она любила. И тебя, и деда, и этого Геннадия. По-разному, по-своему, криво и неправильно. Но любила. А когда любишь, делаешь глупости. Это не оправдание. Это просто факт. Мать промолчала. Потом сказала: – Ты на неё похожа. – На кого? На бабушку? – Да. Она тоже так говорила. Просто. Без выкрутасов. Как гвоздь вбивала. Нина усмехнулась. – Бабулечка родная. Наворотила делов. – Наворотила, – согласилась мать. И улыбнулась. Впервые за эти дни. Вернувшись, Нина снова приехала в бабушкин дом. Одна. Закончить начатое. Собрала письма обратно в жестяную коробку. Подумала. Достала те, что от Геннадия, и отложила для мамы. Письмо Клавдии положила отдельно. Дом нужно было продавать. Или нет. Может быть, не нужно. Она открыла окно в кухне. Впустила холодный ноябрьский воздух. Запах корицы разбавился запахом подмёрзшей земли и дыма от соседских печей. На подоконнике стояла банка бабушкиного повидла. Последняя. Нина открыла крышку. Густое, тёмно-янтарное, с запахом антоновки. Поставила чайник. Достала две чашки. Нет, три. За бабушку, за маму и за себя. А может, и за Геннадия Павловича, который всю жизнь писал письма женщине, выбравшей не его. За окном стояла яблоня. Голая, кривая, с узловатыми ветками, на которых не осталось ни одного листа. Но Нина точно знала: весной она снова зацветёт. Мелкими белыми цветами, от которых весь двор будет пахнуть мёдом и надеждой. А пока на голой ветке сидел воробей. Нахохлившийся, круглый, похожий на маленький серый шарик. Живой. Мать позвонила вечером. – Нин. Я тут подумала. Дом не продавай. – Почему? – Приеду весной. Повидло варить. Нина положила трубку. Улыбнулась. В кухне пахло корицей и антоновкой. И чем-то ещё, чему нет названия. Может быть, прощением. А может, просто жизнью, которая продолжается, несмотря ни на что. Конец