Место захоронения оказалось ухоженным. Оградка покрашена, на памятнике свежая надпись: ... — 22 июня 2026 г. в 04:45:43.728
Место захоронения оказалось ухоженным. Оградка покрашена, на памятнике свежая надпись: «Ларин Геннадий Павлович. 1937-1998. Помним. Любим.» Рядом фотография: мужчина с высоким лбом, чуть вздёрнутым носом и глубокими складками у рта. Мать остановилась. Посмотрела на фотографию. И Нина увидела, как она побледнела. – Мам? – У него мой подбородок, – сказала мать шёпотом. – Или это у меня его подбородок. Она стояла и смотрела на фотографию мужчины, который всю жизнь хотел её увидеть. А она стояла перед ним впервые. И он уже не мог об этом узнать. Мать присела на скамейку рядом с оградкой. Нина осталась стоять. Ветер трепал полы пальто и бросал в лицо мелкий колючий снег. – Я злилась на неё, Нин. Двадцать лет злилась. – Я знаю. – Нет, ты не знаешь. Я не просто злилась. Я ненавидела. Я приезжала к ней и молчала. Пила чай, ела её повидло, целовала на прощание и молчала. А внутри горело. Потому что каждый раз, когда я смотрела на неё, я думала: ты украла у меня отца. Не того, который был. Того, который мог быть. – И тебе стало легче? Когда злилась? – Нет. Мне стало тяжелее. Потому что я понимала, что она тоже страдает. Что она тоже потеряла. И от этого злость становилась стыдной. Мать вытерла глаза тыльной стороной ладони. Жест детский, беззащитный. – Знаешь, что она мне сказала тогда, на юбилее? Когда рассказала? – Что? – Она сказала: «Людочка, я всю жизнь хотела, чтобы тебе было хорошо. И всю жизнь делала для этого не то.» Они провели в Томске два дня. Нина разыскала через заводской музей адрес сына Геннадия, Павла. Позвонила. Павел оказался мужчиной за пятьдесят, с тем же высоким лбом и складками у рта. Он не удивился. – Отец говорил, что у него есть дочь. Не мне, матери. Мать рассказала мне уже после. Говорила, что он всю жизнь жалел. – О чём жалел? – О том, что не поехал. Не настоял. Не забрал. Он был мягкий человек, мой отец. Хороший, но мягкий. Ждал разрешения. А разрешения не давали. Мать слушала, сидя в кресле у Павла на кухне, и не произносила ни слова. Только пила чай мелкими глотками, как бабушка. Одинаковый жест: обхватить чашку обеими руками, наклонить голову, пить медленно. Гены, подумала Нина. Или привычки, передающиеся от матери к дочери, как рецепт повидла. Павел показал фотографии. Геннадий молодой. Геннадий на заводе. Геннадий с женой и детьми, с ёлкой, с тортом. Обычная советская жизнь, как миллионы других. Только в углу его рабочего стола, на одном снимке, Нина заметила маленькую, прислонённую к стопке книг фотографию. Размытую, нечёткую. – Это мама, – сказала мать. – Это мамина фотография. Выпускной. Синее платье. Павел кивнул. – Она стояла у него на столе тридцать лет. Мать делала вид, что не замечает. Обратный путь В поезде мать впервые за два дня заговорила сама. – Нин, ты меня осуждаешь? – За что? – За то, что я не простила мать. За то, что пятнадцать лет молчала. За то, что не приехала сюда раньше. – Нет, мам. Не осуждаю. – А бабушку? Осуждаешь? Нина думала долго. За окном мелькали фонари полустанков, жёлтые и редкие, как светлячки зимой. – Нет. И её не осуждаю. – Почему?