Что знал дед — 22 июня 2026 г. в 01:30:19.663
Что знал дед Сон не шёл. Нина лежала на бабушкиной кровати, под тяжёлым ватным одеялом, и смотрела в потолок. Потолок был низкий, побелённый, с трещиной, похожей на русло высохшей реки. Вопросы роились, как мошкара над лампой. Знал ли дед? Виктор Степанович, молчаливый, надёжный, пахнущий табаком и машинным маслом? Он вырезал Нине лошадку из берёзового чурбака. У лошадки были непропорционально длинные ноги и грива из суровой нитки. Нина звала её Звёздочка и спала с ней до второго класса. Мог ли этот человек растить чужого ребёнка и ни разу не упрекнуть? Мог ли молчать тридцать лет? В деревне, где все всё знают. Где соседки считают месяцы от свадьбы до родов и шепчутся у колодца. Нина вспомнила. Бабушка как-то обмолвилась, давно, когда Нина была подростком. Они вместе лепили пельмени, и бабушка сказала: – Дед твой святой был человек, Нинок. Святой. Таких мужиков больше не делают. Тогда Нина не придала значения. Мало ли, бабушка часто хвалила деда. А теперь это звучало иначе. Совсем иначе. Она встала, включила свет, снова подошла к жестяной коробке. Перебрала конверты. На одном, в самом низу стопки, почерк был другой. Не Геннадия. Женский, крупный, с завитушками. Обратный адрес: Новосибирск. Клавдия Ершова. Письмо было адресовано не бабушке. Адресатом значился Виктор Степанович Сорокин. Деду. Руки не слушались, когда Нина вытаскивала листок из конверта. «Уважаемый Виктор Степанович! Пишу Вам, потому что совесть не даёт покоя. Рая просила молчать, но я считаю, что Вы должны знать. Ваша жена переписывается с Геннадием Лариным из Томска. Они знакомы с юности. Людочка – его дочь. Простите, что я так. Но правда есть правда. Клавдия.» Дата: 8 января 1984 года. Нине стало холодно. По-настоящему холодно, хотя в комнате было натоплено. Дед знал. С 84-го года. Людмиле тогда было восемнадцать. Впереди был выпускной, пединститут, вся жизнь. И дед молчал. Ещё семь лет, до самого конца, молчал. Подруга Утром Нина поехала к бабушкиной соседке, Тамаре Ильиничне. Та жила через два дома, в такой же деревянной избе, только с верандой, увитой диким виноградом. Тамаре Ильиничне было восемьдесят один год, но голова у неё работала ясно, а язык ещё яснее. – Нинка! Батюшки! Выросла-то как! Худющая только, ешь, что ль, плохо? – Нормально ем, тёть Тамар. – Ну, садись. Чайку? Самовар электрический, не пугайся. Они сели на веранде. Чай был обжигающий, с мятой. Тамара Ильинична смотрела внимательно, как смотрят люди, прожившие достаточно, чтобы угадывать вопросы до того, как их зададут. – Ты не просто так приехала, – сказала она. Не спросила. Констатировала. – Нет. Не просто так. Тёть Тамар, вы знали Клавдию Ершову? Тамара Ильинична поставила чашку на блюдце. Медленно, аккуратно, совместив край чашки с рисунком на фарфоре. – Клавку-то? Знала. Подруга Раина, с техникума ещё. А что? – Она приезжала сюда? – Один раз. В восемьдесят четвёртом, кажется. Или в восемьдесят третьем. Нет, в четвёртом. Точно в четвёртом, потому что Олимпиада была летом, а Клавка приезжала зимой, сразу после Нового года. Я ещё удивилась: кто ж в такой мороз в гости ездит? – И что было? Тамара Ильинична помолчала. Поправила платок на плечах. – Скандал был, Нинок. Тихий такой скандал, без крику. Рая мне потом рассказала. Клавка приехала, пожила два дня и натворила делов. Рая с ней после этого не разговаривала до самой своей кончины. – Что она сделала?