Он ходил на работу в «Энергосети». Ездил на автобусе, когда тот ходил. Шёл пешком, когд...
Он ходил на работу в «Энергосети». Ездил на автобусе, когда тот ходил. Шёл пешком, когда не ходил. Грязь по колено, как и обещал Чеснов. Но Антон привык: в детдоме условия были не лучше, просто другие. Вечерами они с Людмилой ужинали на кухне. Она варила суп из того, что было. Он покупал продукты в магазине на трассе. Постепенно в холодильнике появились масло, сыр, колбаса. Людмила на это не комментировала, но Антон заметил, что суп стал гуще. Они мало разговаривали. Но молчание между ними менялось. В первые дни оно было каменным, неподъёмным. Как плита, которая давила на обоих. Теперь оно стало легче. Не комфортным ещё, но хотя бы не удушающим. Иногда она рассказывала что-нибудь. Про бабку, которая держала коз. Про школу, где она была отличницей до восьмого класса, а потом бросила. Про то, как однажды зимой волк пришёл прямо к крыльцу и простоял десять минут, глядя на неё через стекло. – Не страшно было? – Страшно. Но красиво. А иногда рассказывал он. Про детдом. Про Раису Тимофеевну, которая была строгой, но справедливой. Про друга Серёгу, который мечтал стать лётчиком, а стал грузчиком в «Пятёрочке». Про то, как в шестнадцать лет украл из библиотеки книгу Джека Лондона, потому что хотел дочитать, а срок выдачи кончился. Людмила слушала. Не перебивала. Иногда кивала. Один раз, когда он рассказал про Лёху, который спился, она сказала тихо: «Я тоже могла». И он понял, что это было не оправдание, а признание. Она знала эту дорогу изнутри. Звонок от Серёги В конце апреля позвонил Серёга. – Ты где вообще? – голос в трубке звучал удивлённо. – Я тебе неделю звоню, ты трубку не берёшь. – Я в Брянской области. В деревне. – В какой деревне? Ты что, в монастырь ушёл? – Нет. Я нашёл мать. Молчание. Долгое. – И как? – спросил Серёга наконец. – Нормально. – Нормально это как? Она тебя приняла? Антон подумал. Приняла ли? Она не выгнала. Не заплакала. Не извинялась на коленях. Она просто дала ему место в своей жизни. Место рядом с комодом, на продавленном диване, за столом, где всегда стояли две кружки. – Приняла, – сказал он. – По-своему. – Ну ты даёшь, Соколов. Я думал, ты квартиру снял в Калуге и сидишь. – Квартира подождёт. – А деньги? – Работаю. Электриком. – В деревне? – В райцентре. В деревне живу. Серёга засмеялся. Не зло, нет. Скорее, с облегчением. Как будто боялся услышать что-то другое. – Ну, братан. Я рад за тебя. Честно. Приеду как-нибудь. Посмотрю на твою деревню. – Приезжай. Он повесил трубку и понял, что улыбается. Впервые за долгое время. Не натянуто, не для кого-то, а просто так, потому что Серёга рад, и это почему-то важно. В начале мая зацвела яблоня. Она росла за домом, старая, корявая, с дуплом на высоте человеческого роста. Людмила говорила, что её посадила бабка ещё в шестидесятых. Яблоки были мелкие, кислые, но варенье из них получалось хорошее. Антон стоял под ней и смотрел на белые цветы. Пчёлы гудели так, что звук вибрировал в воздухе. Пахло мёдом, землёй и чем-то сладковатым, чему он не знал названия. Людмила вышла на крыльцо. – Красивая в этом году, – сказала она.