Геннадий кивнул.
Геннадий кивнул. – Я не знал, что сказать. Мне понравилось, но я не мог это признать. Потому что если бы признал, значит, вы были правы. А я не хотел, чтобы вы были правы. – Подростковая гордость. – Подростковая глупость. – Это одно и то же, Генка. Они оба усмехнулись. И Геннадий почувствовал, как что-то отпускает. Как будто где-то внутри, в районе рёбер, ослабла пружина, которая была сжата много лет. Он даже не знал, что она там была, пока не почувствовал, как она разжимается. – А потом вы ушли из школы, – сказал Геннадий. – В середине одиннадцатого класса. Все говорили, что вас уволили. – Не уволили. Сам ушёл. Был конфликт с директором. – Из-за чего? – Из-за списка книг для внеклассного чтения. Я включил Солженицына. А директор, Вера Павловна, сказала, что это «неуместно» и «вызовет нежелательную реакцию родителей». Я сказал, что если литература не вызывает реакции, она не литература. – И ушли? – И ушёл. Перешёл в другую школу. Потом ещё в одну. Потом в гимназию. Двадцать лет ещё отработал. Геннадий присвистнул. – Вы из-за Солженицына поменяли школу? – Я из-за принципа поменял школу. Солженицын был поводом. А причина в том, что я не мог преподавать литературу, если мне говорят, что можно читать, а что нельзя. Это как повару запретить соль. Можно, конечно, но зачем тогда готовить? И Геннадий вдруг подумал, что этот старик на пассажирском сиденье его фуры прожил жизнь, в которой были принципы. Не абстрактные, не для красивого слова. А такие, за которые он платил. Местом, зарплатой, удобством. И не жалел. А у него, у Геннадия, были ли принципы? Или только маршруты? Набережные Челны Огни города появились впереди, как россыпь. Набережные Челны. Город КАМАЗов. Геннадий знал его хорошо, бывал десятки раз. Каждый раз проездом. – Куда вам? – спросил он. – Проспект Мира, дом четырнадцать. Если не трудно. – Не трудно. Он свернул с объездной в город. Навигатор подсказывал путь, но Геннадий его выключил. Знал эти улицы наизусть. Проспект Мира. Длинный, прямой, с типовыми пятиэтажками по обе стороны. Дом четырнадцать оказался панельной девятиэтажкой с облупившимся подъездом и детской площадкой во дворе. Геннадий остановил фуру у обочины. Мотор глушить не стал, только поставил на нейтраль. Аркадий Михайлович не торопился выходить. Сидел, глядя на подъезд. На третьем этаже горело окно, за занавеской двигался чей-то силуэт. – Катя, – сказал он тихо. – Дочь? – Дочь. Он застегнул куртку, подтянул рюкзак. Потом повернулся к Геннадию. – Генка. Спасибо тебе. – Да бросьте, Аркадий Михайлович. Мне по пути. – Я не про дорогу. Геннадий замолчал. Понял. – И мне, – сказал он. – И мне спасибо. Не за дорогу. Аркадий Михайлович протянул руку. Геннадий пожал её. Рука была сухая, тёплая, с выступающими костяшками. Пальцы сжали его ладонь крепко, на секунду дольше, чем обычное рукопожатие. – Ты хороший, Генка. Всегда был. Просто не знал об этом.