Жданов посветил на вход. Она была права. Чёрная вода поднималась и там, бурля, пенясь у...
Жданов посветил на вход. Она была права. Чёрная вода поднималась и там, бурля, пенясь у камней. – Сколько? – спросил он. – Сколько до верха? – Не знаю. Папа писал, свод в прилив не заливает полностью. Остаётся воздух. Сантиметров сорок. – Сорок сантиметров, – повторил Семёнов. – Утешила. Он полез на каменный выступ, подал руку Ольге. Она не взяла. – Сундук, – сказала она. – Я его не оставлю. – Да чтоб тебя! Ольга Аркадьевна, жизнь дороже! – Он за ним шёл. Я за ним тридцать девять лет шла. И Жданов, к собственному изумлению, нагнулся к сундуку. Замка не было. Была скоба, проржавевшая насквозь, и на ней знак: круг, три волны, точка. Он ударил по скобе рукоятью фонаря. Раз, другой. На третий скоба лопнула с сухим треском. Вода дошла до пояса. Крышка поднялась тяжело, со скрипом. Внутри лежал истлевший кожаный мешок, а в нём, на самом дне, небольшой медальон. С ладонь. Покрытый белой коркой морской соли и рыжим налётом. На крышке медальона угадывался тот же знак. – Ключ к сердцу моря, – сказала Ольга. И засмеялась, вдруг, почти беззвучно, губы у неё тряслись от холода. – Такой маленький. – Наверх, – приказал Семёнов. – Все наверх, на камень! Они втиснулись на выступ втроём. Свод нависал над самыми головами. Жданов прижал медальон к груди, под куртку. Вода поднималась. Дошла до камня, перелилась через край, обняла колени. Фонарь Семёнова мигнул и погас. В темноте Жданов слышал только дыхание. Своё, частое. Семёнова, хриплое, сквозь зубы. И Ольгино, удивительно ровное. Она сидела рядом и держала его за рукав. – Паш, – сказал Жданов. – Помнишь Волгу? – Помню. – Тогда тоже думали, не вылезем. – Вылезли же. – Ну. Потом Семёнов признается, что в эту минуту думал о жене. Не о нынешней Самаре, а о той, молодой, в ситцевом платье на перроне. Странно, правда? Человеку сорок шесть, он сидит по грудь в ледяной воде в пещере под косой, а вспоминает ситцевое платье. Вода остановилась сантиметрах в тридцати от свода. Постояла. Гул стих. А потом, медленно, очень медленно, пошла вниз. – Отлив, – выдохнула Ольга. – Папа был прав. Не заливает. К коридору они вернулись через два часа, когда вода опустилась до колен. Шли на ощупь, держась друг за друга. Один фонарь Жданова ещё светил, тускло, желтовато. Ольга несла свёрток с картой. Медальон лежал у Жданова под курткой и холодил грудь, как мокрый камень. Отца Ольга оставила в пещере. Сказала, что за ним приедут, как положено, с экспертами, с носилками. Сказала спокойно, и только у самого коридора обернулась, посветила в темноту и негромко произнесла: – Я скоро, пап. Из люка они вылезли около полудня, хотя казалось, что прошла вечность. Небо над косой расчистилось. Низкое ноябрьское солнце лежало на воде широкой золотой полосой, и море было тихое, гладкое, почти ласковое. Будто протягивало ладонь. Будто извинялось. Семенов сел прямо на мокрый песок у двери маяка и закурил отсыревшую сигарету. Она не зажигалась. Он чиркал зажигалкой снова и снова, пока Жданов не отобрал её. – Хватит, – сказал он. – Живые же. – Живые, – согласился Семёнов и посмотрел на Ольгу. – Ольга Аркадьевна, вы как? Она стояла у кромки воды в мокром свитере и смотрела на море. – Хорошо, – сказала она. И, помолчав, добавила: – Впервые за тридцать девять лет хорошо. На герани в окне маяка горели красные цветы. Жданов увидел их и почему-то не смог отвести глаз.