Иван Сергеевич сделал резкое движение, словно хотел ее остановить. Но было поздно.
Иван Сергеевич сделал резкое движение, словно хотел ее остановить. Но было поздно. Под лавкой, свернувшись маленьким комочком, лежал кусочек ткани. Красной. Ярко-красной, почти алой. Такой же красной, как курточка Кати Борисовой. Ткань была слегка помята и… в одном месте была небольшая зацепка, будто ее за что-то зацепили или порвали. Анастасия Петровна осторожно подняла его. Кусочек был совсем небольшим, не больше ногтя. Но сомнений не было. Это была часть одежды. Иван Сергеевич стоял, застыв, его лицо было мертвенно бледным. Он смотрел на кусочек ткани в руке Анастасии Петровны, и в его глазах читались ужас и обреченность. Анастасия Петровна медленно повернулась к нему. В ее взгляде уже не было ни мягкости, ни нейтралитета. Только холодная, пронизывающая до костей, подозрительность. – Иван Сергеевич, – тихо произнесла она. – Кажется, вы все-таки что-то знаете. Тишина, нависшая над участком Ивана Сергеевича, казалась оглушительной. Она была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать. Молодой полицейский, до этого старательно записывавший каждое слово, замер с ручкой над блокнотом, его глаза были широко раскрыты. Он смотрел то на Анастасию Петровну, то на бледного, как мел, Ивана Сергеевича. – Иван Сергеевич, – голос Анастасии Петровны прозвучал еще тише, но в нем прорезались стальные нотки. – Объясните. Иван Сергеевич молчал. Его губы дрожали, но слова не вырывались наружу. Он смотрел на красный кусочек ткани, словно тот был змеей, готовой ужалить. Его плечи поникли, и он выглядел так, будто весь мир обрушился на него в одночасье. – Это… это не мое, – наконец выдавил он, его голос был хриплым и надломленным. – Но оно лежит на вашем участке, под вашей лавкой, – спокойно возразила Анастасия Петровна. – И оно очень похоже на часть одежды Кати. Красная курточка, помните? Зинаида Андреевна сказала, что на ней была красная курточка. Иван Сергеевич резко поднял голову, его взгляд метнулся к молодому полицейскому, затем снова к Анастасии Петровне, словно он пытался найти в их лицах хоть какое-то сочувствие, хоть какую-то лазейку. Но его ждала лишь стена профессиональной настороженности и женской интуиции, которая сейчас била тревогу на всех фронтах. – Я… я не знаю, как оно здесь оказалось, – пробормотал он, нервно сглотнув. – Я клянусь, я ничего… ничего не делал. – Если вы ничего не делали, почему вы так нервничаете? – голос Анастасии Петровны стал еще жестче. – И почему вы пытались скрыть этот предмет? Иван Сергеевич отвернулся, его плечи снова опустились. Он выглядел так, будто нес на себе невыносимую тяжесть. – Я… я просто… я боялся. Что меня обвинят. Зинаида Андреевна меня ненавидит. После той ссоры… – Ссора из-за забора не оправдывает сокрытие улик, Иван Сергеевич, – отрезала Анастасия Петровна. – Тем более, когда речь идет о пропавшем ребенке. Молодой полицейский, наконец, вышел из оцепенения. – Капитан… – начал он, но Анастасия Петровна остановила его взглядом. Она хотела, чтобы Иван Сергеевич заговорил сам. Она чувствовала, что правда где-то очень близко, висит в воздухе, словно паутина, готовая порваться от легкого дуновения. – Иван Сергеевич, – продолжила она, ее голос снова стал чуть мягче, но сохранил требовательность. – Расскажите все. От начала до конца. Если вы что-то видели, если Катя была здесь, вам нужно рассказать. Это может помочь ее найти. Каждая минута на счету. Эти слова, похоже, пробили какую-то брешь в его обороне. Он вдруг вздрогнул, словно проснулся от кошмара. – Я видел ее, – тихо прошептал он. – Я видел Катю. Анастасия Петровна подошла к нему еще ближе. Молодой полицейский приготовился записывать. – Когда? Где?