Лалик
Лалик Она выпрямляет ладошку, смыкает пальчики, и подносит к уху: «Алё-алё. Говоли-говоли. Пливет. Это Лалик. Слушаю. Да. Лалик плиедет. Пока-пока» Она не любит, когда ее зовут полным именем. Низким назальным тембром, каким говорят неумеющие регулировать голос, возмущается - гудит: «Лалисы-нету! Поонял? Лалик! Лалик есть! Поонял?». В решении суда написано: умственная отсталость и синдром Дауна. О себе она говорит в третьем лице и мужском роде. Но знает, что она девочка: в её коробках и сумках – куколки, тряпочки, фантики, цветная бижутерия... Однажды я ей сказала: «Послушай, Ларик, ты - взрослая женщина, тебе 48 лет, и у тебя - есть документ. Смотри, как тебя зовут: Лариса Владимировна. Ты знаешь об этом?» Лариса уткнула в ладони свое безбровое сморщенное личико и заплакала. У меня тоже - защипало в носу... Больше, я - ей, об этом, не говорила... Ларису, впервые, увидела я шесть лет назад. Моя свекровь и тезка, Ольга Федоровна, с порога, предупредила: «Вы, ребята, не пугайтесь. Лариска немного страшненькая. – И добавила, – но, добрая...» Внутренняя краткая подготовка к принятию «страшненькой» Лариски – мне не помогла. Мои дети тоже замерли, увидав удивительное создание, шагнувшее к нам из-за стола, - как из мира Джона Рональда Толкина: необычайно маленькая, как у младенца, голая голова без затылка, с высоко посаженными, торчащими ушками, кажется продолжением шеи. Левый, незрячий глаз, сведенный к переносице, - полуприкрыт голым розовым веком без ресниц. А правый – открытый, живой - весело смотрит на нас; то и дело, двигается к переносице, навстречу левому, будто хочет рассмешить незатейливым фокусом - сведенными к носу глазами: «Ку-ку». Любопытствующий этот глаз – круглый, детский, а безбровое морщинистое личико, с западающим ртом – старушечье... Низкая пухлая фигурка, вытянув для рукопожатия короткую руку с шишковатыми пальцами, энергично переваливаясь из стороны в сторону, направилась к нам. Дочка - сразу ретировалась. Сын – подал руку: «Здрасьте», – но, тут же, выдернув обратно, выскочил из комнаты. Ничтоже сумняшеся, ушастое личико, сияющее младенчески беззубой улыбкой, повернулось ко мне: «Иди сюда!» Я шагнула для рукопожатия, и очутилась в объятьях цепких ручек: «Дай поцелюю». Я склонила голову. Сказочное создание встало на цыпочки и чмокнуло в щеку. Тут же потребовало: «Поцелюй мене!» Я тоже чмокнула. Куда-то в ухо. «Лалик», – сказала она. Карие круглые глаза смотрели мне в лицо и делали свой клоунский фокус. «А я - Оля!», – почему-то прокричала я. Как глухому. Ларик подняла вверх ручки и стала водить по моим длинным распущенным волосам: «Ооола... Воолосыыы»... И я – заплакала. Потом мы пили чай. Ольга Федоровна рассказывала, что Лара - дочка её подруги, которая спилась и умерла, когда Ларе было 35 лет. Она, зная, что девочка осталась с отчимом-алкоголиком, решила проверить обстановку. Пришла. Двери - выбиты. Прокурено. По углам – нагажено. Бутылки. Света - нет. За столом - чумазая Лариска. Перед ней, на грязном столе, посреди мусора, - горка нечищенной вареной холодной картошки. Склонившись над столом, уткнувшись одним, зрячим глазом, в картофелину, она осторожно, ногтем, скребла по кожуре... Всё. Отчим не заметил исчезновения падчерицы. Остальные родственники, после их оповещения об изъятии Лары из притона алкашей, – тоже молчали... Лариса осталась с Ольгой Федоровной - «бабушкой», так она ее назвала... На момент моего знакомства с Ларой, она с «бабушкой» жила уже шестой год. Прошло еще пять лет. Прошлым летом моя свекровь - слегла... Лариса, без неё, перестала есть, ходить на горшок и ложиться спать. Наревевшись и проспав день, в подгузнике и майке, босая, исхудавшая, она бродила ночами по квартире: искала «бабушку». Потом - искать перестала. Бледная, безучастная ко всему, сидела на кровати и раскачивалась. Ольгу Федоровну положили в больницу. Мы с мужем забрали Ларису к себе в деревню. Лара узнала меня, когда приехали за ней. Погладила по волосам