О чем плачут дети
О чем плачут дети Олечка открыла дверцы ниши. Нишей назывались две узенькие белые дверцы в стене маленькой комнаты. Мама не разрешала туда лазить. Но Олечке хотелось лазить везде. Потому что ей было всего два года от роду. И она уже научилась открывать нижние дверки серванта, в котором были спрятаны серебряные подстаканники с космическими звездами и овальные белые тарелочки для селедки. Внутри ниши оказались какие-то старые тряпки, сваленные в кучу. Тряпьё валялось на дощатой полке, покрытой клеенкой в розово-голубых цветочках. Сверху было темно. Рыбацкий овчинный тулуп и какие-то незнакомые женские пальто. Олечка заглянула под полку. Изнутри доски были такими же, как забор на улице: колючими. И пахли также – забором. Внизу, на полу, лежали набитые вещами и завязанные в узел старые пододеяльники. Из-под крашеных коричневых плинтусов тянуло холодом, подвалом, мокрой штукатуркой и сырыми грибами. Олечка взволновалась. Осторожно потрогала холодные тряпки. И поняла, что перед ней — обычные детские колготки, переплетенные с какими-то кофточками, платочками, шапочками. Уткнулась в них лицом и втянула носом воздух. Пахло несвежим. И – чужим. Олечка взволновалась сильнее. Она стояла меж дверец ниши и растерянно перебирала своими тоненькими пальчиками скомканные гольфики, ползунки, чепчики... Вот - фланелевые штанишки. А это - вязаная шерстяная кофточка. А вот - выглядывает какая-то тряпочка, с розовыми цветами на синем. Олечка вытянула из сплетения одёжек эту тряпичку и увидала платьице! Приложила его к животику, посмотрела на свои ножки и, вдруг... поняла. Это - ее платьице. Это - ее вещи. Их носила она. В какой-то, напрочь забытой, другой жизни. А черный толстый тулуп, наверно, папин. А эти пальто – мамины. Так значит она, когда-то, была совсем маленькой! Значит, когда-то, её, и вовсе, не было на этом свете! Совсем-совсем не было! Значит была жизнь... Жизнь без нее... От открывшейся ей правды, вдруг стало обидно. И горько. Будто нарочно скрывали от нее нечто самое важное. Она вдруг вспомнила мягкую мамину подмышку, пахнущую мамой. Теплые мягкие мамины руки. И мамин нос, дующий теплым ей в лицо... Вспомнила подушку, на которой она лежала с мамой. Вот так: лицом к лицу. Подушка была большой, размером с Олечку. И Олечка глядела на маму. И мама была большой. Родной и теплой. Она была всей Олечкиной жизнью. Мама спала. А Олечка закрывала ей ручкой нос. Потому что дуло. Мама проснулась и удивилась. – Дует, - хотела сказать Олечка. Мама засмеялась и натянула на лицо, по самые глаза, ворот своей ночной рубашки. Вдруг, нитки, на кружевах сорочки, разошлись и получилась дырка для маминого носа. Мама опять засмеялась. И Олечка засмеялась в ответ. Мама засмеялась еще, и Олечка тоже. Так всегда смеются младенцы со своими мамами... Мамина подмышка, теплый запах, близкое большое мамино лицо вдруг нахлынули на Олечку с такой силой, что она заплакала. И, вдруг, поняла всё. Поняла, что в той, забытой жизни, всегда была мама. А теперь, мама по утрам куда-то уходит, и папа уносит Олечку в детский сад. А потом, вечером, её приводят в эту комнатку, кладут в отдельную кроватку с сеткой и оставляют спать одну. А за большой закрытой дверью, там, где спят мама и папа, и осталась та, её, навсегда забытая жизнь. Жизнь, в которой мама понимала ее без слов. В которой Олечке никогда не было так горько. Она плакала о себе. Об открывшейся тайне. О своем потерянном рае. Никогда, никогда впредь, не быть ей маленькой. Она стала такой, какой будет теперь всегда...