Моя любовь Поля
Моя любовь Поля Это было давно. Как будто в каком-то кино. Моей Лизе было месяца три, а Полине - четыре. Лизочка ещё пребывала в младенческом неведении мира, а Полечка... Господь мне тогда сделал обалденный подарок-показал ту самую любовь, о которой я так люблю говорить и писать, и, о которой, видимо, я буду тосковать всегда, пока не прейдет эта земля, и не смолкнут языки, и знания не упразднятся... Это было, без малого тех самых четырех месяцев, - тридцать два года назад. Выдался безветренный солнечный февральский денёк. Небо открыло миру высокую синь скорой весны. И сестра, впервые после рождения наших дочек, пришла по плотно утоптанной снежной тропинке - ко мне в гости. Жили мы тогда на втором этаже старого, послевоенной постройки дома, с облупившейся, со стороны улицы, штукатуркой, держащейся на деревянных, укреплённых крестообразно рейках. На верхний этаж вела крутая узкая скрипучая лестница, пахнущая крашенным деревом, кошками и мокрыми папиросными окурками. Тогда, в начале девяностых, детские коляски без присмотра не оставляли. Двери подъездов не закрывались, а в магазинах - колясок не было. Я, как и все мамы, тяжёлую "прогулку"-короб, вместе с дочкой, закутанной в ватное одеяло, затаскивала в квартиру. А сестра, прикатив неведомо где раздобытую, необыкновенно-прекрасную, белоснежную, в розовых цветах, коляску, оставила ее внизу в тамбуре. Счастливой роскошной беспечностью, бестревожностью и расслабленностью, какая бывает только в юности, в предстоянии перед будущим, сестру одарил такой же счастливый папа их маленькой принцессы, который сказал: "Со мной ничего не бойся". Нарядный кулечек из мягкого кружевного одеялка распаковали. И извлекли наружу теплую сонную лялечку. Я засмеялась от удивления. Потому что это был не тот темненький маленький кричащий комочек, оказавшийся на моих руках после приезда сестры из роддома... Со светлого круглого личика, с весёлым любопытством, глядели на меня прехорошенькие, в загнутых, как у оленёнка Бэмби ресничках, - глаза. Я никогда в жизни не видела такого красивого ребёнка. Не потому, что хорошеньких детей не было вокруг. И не потому, что моя собственная дочка не была такой же хорошенькой. А потому, что я никогда-никогда не обращала внимания на чужих детей. Дети меня, с общем-то, совсем не интересовали. А тогда... О, я хорошо помню то мгновение красоты... А потом проснулась моя доча. Я взяла ее на ручки и поднесла к сестрёнке. Лиза скользнула взглядом по своей новоиспечённой тёте, по младенцу на ее руках, и улыбнулась, как улыбаются трёхмесячные малыши, просто так, - всему миру. И тут произошло чудо. По откровению Божьему, по-настоящему, ставшему мне понятному Евангельскому слову: "Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее;" Полечка наша, младенец, малышка с красивющими глазищами Бэмби, увидев младенца Лизочку, сестричку, свою будущую любимую - Се, взыграла! Никогда раньше и никогда после я не видела, как, словно огоньки на ёлке, вспыхнул в ее глазах, в личике, во всем ее человеческом существе, этот Свет! Будто всей своей маленькой жизнью взыграла она на руках мамы и засмеялась. И мы засмеялись. А не засмеяться-то невозможно. Так всегда делается с людьми, рядом с которыми смеются четырехмесячные дети. И Поля, малышка, подалась вперёд, ринулась к, впервые увиденному ею так близко другому младенчику, устремив ручки к ее личику. И вот, младшая глазела по сторонам, а старшая - трепетала перед ней, перед открывшимся ей чудом, маленькой жизнью, родной кровью, - и глазела на младшую... А потом мы упаковали своих дочек в теплые одеяла, разложили по коляскам, укрыли их личики белоснежными уголками пеленок, украшенных кружевами по тогдашней ляличной моде и покатили по синеющему в февральских поздних сумерках снегу. С дочкой провожали сестер своих домой и дышали полезным воздухом, как строго было предписано участковым педиатром. Я катила перед собой зелёную коляску. А сестра - белоснежную в розовых цветах. Которую никто не украл.