Мне было пять лет и мы всей семьёй летели в Баку в гости к папиной родне.
Мне было пять лет и мы всей семьёй летели в Баку в гости к папиной родне. Самолёт Ту-134 сначала попал в болтанку, а при посадке - в штормовой ветер. Так кажется называется сильный ветродуй, который уронил меня на асфальт аэродрома, подхватил новую белую панамку, украшенную маленькими блестящими пластмассовыми колокольчиками, и понес к краю взлетной полосы, за которой носились по песку колючие шары "перекати-поле". Когда самолёт трясло и раскачивало, мама опустила побледневшее лицо в пакетик и громко закашляла. Я свесилась с подлокотника в проход между сиденьями и стала смотреть в конец самолёта, откуда, вверх тормашками, в нашу сторону шла тонкая красивая девушка в туфлях на каблуках, синей форменной юбке, пиджаке и удивительной маленькой шапочке. Ее ноги приблизились к моей голове. Она присела на корточки, положила лёгкую мягкую руку мне на спину и сказала, улыбаясь, тихо: "Не бойся, девочка. Мы хорошо летим". Я подняла голову. Девушка перевернулась в нормальное положение с потолка на пол и ее лицо оказалась прямо напротив моего. Она улыбалась. Лицо ее было точь-в-точь, как у моей любимой певицы с хрустальным голосом - Анны Герман: открытый нежный взгляд, золотистые, гладко убранные в пучок, волосы под маленькой, как корона принцессы, шапочкой на макушке, и теплая улыбка. От нее пахло ветром и молодостью. Она ласково погладила меня по руке, поднялась и пошла дальше между сиденьями. А потом оглянулась и опять улыбнулась мне. -Папа, кто это?-спросила я папу, указывая пальцем на чудесную девушку, скрывшуюся в проёме самолетного коридорчика. -Стюардесса, - сказал папа, достал из кармана голубой, с синими полосками по краям, носовой платок, развернул его и вытер свое лицо. -Стю-ар-десса...,- зачарованно прошептала я и последующие лет пять, когда взрослые спрашивали меня: "Оля, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?", я без промедления отвечала: "Стюардессой". Моя первая врач-педиатр, стройная красавица с высокой прической-улиткой и волшебным именем Элеонора, пахла свежим белоснежным халатом, спиртовыми комочками ваты и цветочными духами. А первая учительница - юная выпускница миниатюрная Надежда Витальевна, с тонкими детскими пальчиками и маленьким веснушчатым носиком, пахла тушеной капустой из школьной столовой и белым мелом. Она была красивой и ее мне было жалко. Потому что тридцать моих одноклассников на уроках орали, плевались жеваными бумажными шариками из трубочек, и показывали языки. Она краснела, закрывала маленькими ручками лицо и выбегала из класса. Однажды, она сказала мне, уткнувшись в свои тетрадки: -Ищи ошибку сама. Я сидела "на продленке" и писала старательно в узкой строчке: "ДомашнИя работа". Потом делала упражнение по русскому языку и несла тетрадь на проверку. Маленькая моя учительница, взглянув мельком на каракули, с нажимом зачеркивала красными чернилами- "ДомашнИя", и не глядя на меня, двигала тетрадь к краю стола: "Ищи ошибку". Я возвращалась и писала опять: "ДомашнЕя работа". Несла ей. Все повторялось со угнетающей точностью. Много раз. Я писала: "ДомашнАя", "ДомашнАЙА, "ДомашнОя", "ДомашнАА"... У нас не было смартфонов и поисковиков. И ответ мы могли получить только у взрослых, находящихся рядом. Я умоляла ее подсказать. Устав от бесконечной тщеты, вконец запутавшись с окончаниями, сидела я, с круговоротом в голове из букв, слов, усталости, обиды и разочарования в учительнице; смотрела на маленькое веснушчатое лицо, видела в уголках ее глаз комочки "засонек", косые складки над губами, морщину на переносице и редкие спутанные волоски бровей... Мне хотелось к маме. И хотелось есть. -Оля, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Врачом? Учительницей?- радовались пришедшей мне, к маме на работу после школы, мамины коллеги-подруги, когда я сидела в кабинете, разглядывая стопки папок с надписями "Личное дело N". -Стюардессой, - отвечала я.