Молоко
Молоко В детском саду на полдник давали молоко. Его нужно было обязательно пить. Так говорила Оле няня, воспитательница, садичная тетя врач и, даже, старенький баянист, фронтовик, игравший на детских утренниках марши и польки, Иван Егорыч. О том, что можно было не слушаться воспитателей, маму, папу, бабушек или Ивана Егорыча, Олечке и в голову не приходило. Один раз няня Раиса Андреевна уговорила сделать глоточек. Оля набрала молока в рот... и оно вылилось обратно. А следом за ним и остатки предшествующего обеда. Олечку отвели к умывальнику, а потом вернули обратно за стол... В детском саду было тихо. Няня ушла домой. Воспитательница - на прогулку с ребятами. Олечке и Ленке Мурзиной гулять не разрешили. Воспитательница Нина Алексеевна сказала: "Выйдете гулять, когда допьете". Девочки остались сидеть за столами над своими кружечками. Ленкино круглое, веснушчатое личико стало мокрым. Маленький вздёрнутый нос покраснел. Из ноздри надулся пузырь, лопнул и потек ручейком на подбородок. В окна светило майское послеполуденное солнце. В распахнутые фрамуги тепло веяло акациями, тополиными молодыми листочками и нагретым асфальтом. Оля смотрела в окно на облака, верхушки деревьев, и слушала, как, где-то внизу, в гулкой пустоте первого этажа хлопают двери и звенит посуда. Дома для нее покупали особое молоко. Козье. Раньше у Олиной бабушки была белая козочка Маня, но потом ее продали соседке и купили большую корову. Черную с белыми пятнами на боках. Корову звали Ягодкой. Она смотрела на тоненькую темноволосую Олю блестящими умными глазами и слизывала шершавым языком хлебные крошки с ладони. Олечке Ягодка нравилась, но её молоко-нет. В выходные, нарочно для Оли, папа привозил из деревни - козье, разлитое по зелёным стеклянным бутылкам из-под лимонада. Он вынимал поклажу из коляски мотоцикла, стекло звенело, и Оля угадывала, что папа был в деревне. Мама ставила на стол белую эмалированную кружечку, бутылку молока и фарфоровую плоскую тарелочку с нарисованным на донышке Буратино. Наливала тонким слоем горячую кашу, подвигала к тарелке блюдце с сыром и баночку малинового варенья. Олечка, болтая ногами, недолго раздумывала над тем, что положить в кашу: сыр или варенье, разламывала сыр и раскладывала кусочки по дымящейся каше. Ждала. Белые горячие нити сыра накручивала на ложку, макала в жёлтую теплую лужицу масла, всё перемешивала и ела. Потом, прикрыв глаза и придерживая во рту, прежде чем проглотить, пила молоко. Глаза закрывались сами. С тонкой сливочной сладостью и гладкостью Маниного молока Олечка на мгновение погружалась в полумрак, покой и тепло, какое бывало, когда лежала она в постели у большой печи, положив голову на бабушкин живот, и нюхала ее фартук, пахнущий маслом, дровами и золой. Дом, где жили баба Шура, деда Яша и прабабушка Варя был, на зависть всем соседям, большим пятистенком. Оля спросила однажды папу, когда они гостили в деревне: "А пятая стена где?" На что папа сказал, что пятая стена вот, внутри, в доме. Оля поняла. За тонкой дощатой заборкой с занавесками была комнатка бабы Вари, за другой - кухня, а за толстой, той самой, пятой, с двустворчатыми дверьми, выкрашенными в голубой, - горница... В горнице хранились бабушкины богатства: сервант с германским кофейным сервизом; круглый, на пузатых ножках, стол, покрытый тканой скатертью с кистями; радиола на нем, с пластинками и шипящим радио, которое тоненько свистело позывными тонущих кораблей; и торжественно-далёкими, зовущими голосами объявляло: "Передаём сигналы точного времени ... в столице пятнадцать часов, в Ашхабаде — шестнадцать, в Ташкенте — семнадцать, в Караганде — восемнадцать, в Красноярске — девятнадцать, в Иркутске — двадцать, в Чите — двадцать один, во Владивостоке и Хабаровске — двадцать два, в Южно-Сахалинске — двадцать три, в Петропавловске-Камчатском — полночь..." Оля слушала замерев: в деревне было - семнадцать, как в таинственномТашкенте, когда маленькая стрелка часов в доме, указывала на пять.
Канал в каталоге Максиметера
193 подписчиков · Книги