Если отношения равны потере субъектности, то пугать будет не отвержение и невыбранность...
Если отношения равны потере субъектности, то пугать будет не отвержение и невыбранность, а выбранность. Причём выбранность там, где другой действительно важен, нужен, и от него хочется взаимности. Сначала это можно принять за страх отвержения. Страшно, что будут предъявлять претензии, постоянно сообщать тебе о том, что ты в том не подходишь, в этом не справляешься, здесь опять что-то не так, не дотягиваешь. Но за этим может обнаруживаться другая угроза. Не страх перед отвержением. Наоборот. Страх перед тем, что если тебя заметили так, как тебе хотелось бы, если выбрали, тебя не отпустят, а загонять в свои рамки и требовать будут бесконечно. Нельзя будет сказать: «Ну, значит, я тебе не подхожу». Ты должен подойти. Невозможность соответствовать требованиям не освобождает от обязанности им соответствовать. Например, ты просто хотел петь в хоре. Тебе нравилось, у тебя получалось, было приятно, что это замечают. Но вот тебя заметили и оценили по достоинству, и теперь на тебе честь школы, района, города... Нельзя подвести, нельзя посрамить, нельзя больше не хотеть. Ты ещё вчера пел для собственного удовольствия, а сегодня уже отвечаешь за всех, кто в тебя поверил. Причём тебе оказали честь. Как теперь сказать, что ты вообще-то просто хотел петь? Тебе вручили переходящее красное знамя, и теперь ты должен гордо его нести. Нельзя поставить древко в уголок. Нельзя. Умри, но сделай. Ты просто интересовался математикой, твой прекрасный острый ум заметили, и теперь ты не имеешь права на ошибку. Не посрами класс, учителя, маму с папой. Впереди олимпиада, другая, третья... Экзамены на высший бал. И никого не интересует, можешь ли ты, хочешь ли... Ты всего лишь хотел, чтобы тебя любили, но то, что было названо взаимной любовью, обернулось бесконечным списком требований. А может, и не требований. Возможно, у тебя просто брали всё, что вздумается, не интересуясь при этом, как оно тебе. Ты просто хотел дружить с теми ребятами, а оказалось, что ты теперь должен драться за них с теми, кто сильнее, страшнее и старше. Ты же друг. Ведь друг же? Тебя же никто сюда насильно не тащил. Нужно было думать, куда и с кем идёшь. Тебя родили. Теперь ты должен. В выбранности другим обнаруживаются обязательства, на которые ты не соглашался. По-хорошему, с договорённостями ведь как? Приходишь в пекарню за хлебушком, спрашиваешь, сколько стоит. Сто рублей. Можно прикинуть, подходит ли тебе такая цена, и согласиться. Или можешь услышать: «Сто тысяч». И отказаться: «Спасибо, мне хлебушек такой ценой не нужен». Погрустить, что не получилось его получить. Вопрос здесь не в цифрах, а в том, что любую цену ты можешь взвесить, а взвесив, решить, готов ли ты её заплатить. За иной хлебушек в некоторых обстоятельствах и рубль не согласишься отдать, а за другой, в других условиях и сто тысяч миллионов раздобудешь. А ещё можно договариваться о цене и условиях. Но бывает, что хлебушек тебе уже дали, а потом сообщили, сколько ты должен. Хоть два миллиона, хоть десять рублей, вопрос не в этом, а в том, что ты не соглашался брать его за эту цену. А бывает, что оговорённое давно заплачено, но тебе продолжают напоминать: «А помнишь, я тебе дал хлебушек?» И сколько ни отдавай, хлебушек всё ещё не отработан. Дело ведь даже не в размере требований. «Я могу столько дать» и «я согласился столько дать» — разные истории. Суть в том, что сам факт того, что ты что-то получил, становится согласием на условия, которые тебе сообщат потом. И ещё будут дописывать по ходу. И не факт, что однажды плата окажется достаточной. Так и доброжелательность, принятие, признание могут оказаться тем, за что потом потребуют расплачиваться. Ты же хотел быть выбранным? Хотел быть с этими людьми? Тебе же нравилось, что тебя ценят? Ну вот, теперь соответствуй. Твоё желание имело значение на входе. А дальше на него бесконечно ссылаются, чтобы лишить тебя права выбирать. Как если бы хотеть отношений означало заранее соглашаться на всё, что внутри них потребуют. Некоторые люди действительно считают,