Особенно это стало заметно после свадьбы. До неё Тамара Алексеевна ещё сохраняла видимо...
Особенно это стало заметно после свадьбы. До неё Тамара Алексеевна ещё сохраняла видимость уважительной дистанции, а после будто решила, что раз уж сын женился, то теперь невестку можно окончательно приводить «в чувство». Она начала звонить Диме по любому поводу: спросить, ел ли он суп, не забыла ли Аня постирать его светлые рубашки, кто платит за интернет и почему в выходные они не заехали к ней на дачу помочь с теплицей. Дима каждый раз дёргался, мялся, обещал, извинялся. Ане это казалось унизительным, но больше всего её раздражало другое: дома он потом начинал говорить её же интонациями, будто это его собственные мысли. — Ну мама просто переживает, — говорил он. — За тридцатилетнего мужика, который сам умеет есть и стирать носки? — спрашивала Аня. — Не переворачивай. — Это ты не переворачивай. Она не переживает. Она контролирует. Дима всегда обижался на такие формулировки. Ему казалось, что жена несправедлива и специально делает из обычной материнской заботы заговор. Он был неплохим человеком — добрым, незлобным, работящим. Работал логистом в небольшой строительной фирме, деньги приносил исправно, не пропадал ночами, не пил, не устраивал безумств. Но у него был один тяжёлый изъян: он боялся расстроить мать сильнее, чем кого бы то ни было на свете. И этот страх делал его бесхребетным именно там, где нужно было быть мужчиной. Первые серьёзные ссоры начались, когда отец Ани — Олег Викторович — отдал Диме свою старую, но вполне приличную машину. Сам он купил себе новую, а прежнюю, ухоженную «Шкоду», предложил зятю, чтобы тому было проще добираться на работу и мотаться по объектам. Дима тогда был счастлив, благодарил, обещал содержать машину в идеальном состоянии. А Тамара Алексеевна вместо благодарности потом несколько раз язвительно заметила: «Ну конечно, теперь он у вас почти приёмный сынок при тесте». Аня тогда уже почувствовала, насколько свекровь болезненно реагирует на любой знак того, что сын может опираться не только на неё. С ремонтом история вышла ещё хуже. Решение обновить квартиру назревало давно. Стены были кривые, старый шкаф в прихожей разваливался, на кухне плитка трескалась у мойки. Аня составила смету, нашла бригаду через коллегу, сама ездила по магазинам, подбирала материалы, сверяла цены. Дима обещал помогать и поначалу действительно ездил с ней. Но почти в каждой мелочи тут же появлялась Тамара Алексеевна. Сначала как советчица. — Кухню надо делать потемнее, а то за месяц заляпаете, — наставляла она. — В спальне ковролин лучше, чем ламинат, по ногам теплее. — Зачем вам душевая кабина, ванна надёжнее. Когда Аня вежливо объясняла, что они уже решили иначе, свекровь натягивала губы и делала вид, будто её просто не слушают из каприза. Дима каждый раз просил жену не обострять. — Ну пусть советует, тебе жалко что ли? — Мне жалко не советов. Мне жалко, что она считает себя хозяйкой в нашей квартире, — отвечала Аня. Он вздыхал, обещал поговорить с матерью, но разговоров хватало ровно до следующего визита. А потом наступил сегодняшний день — день, когда Тамара Алексеевна уже не советовала, а распорядилась. Пока Аня была на работе, она приехала в квартиру под предлогом «посмотреть, как идут дела», увидела рулоны, купленные молодыми, скривилась, позвонила Диме, а потом каким-то чудом умудрилась привезти другой вариант прямо в разгар работ. Рабочим она заявила, что хозяева «слегка передумали», и велела клеить новые, которые она выбрала сама. Дима, как потом выяснилось, попытался что-то пробормотать, но, столкнувшись с материнским напором и фразой «я же лучше понимаю, чем эта твоя девочка», просто сдался. — Ты сейчас всё вернёшь назад, — сказала Аня, когда первая вспышка ярости немного улеглась и внутри остался уже не крик, а ледяная ясность. — За свой счёт. До копейки. И будешь сам объяснять рабочим, почему надо снимать это безобразие и клеить то, что было выбрано нами. Дима вскинул голову. — За мой счёт? Ты серьёзно? — Абсолютно. — Но это же дорого...