— А мне теперь должно быть всё равно? — спросила она. — Дима, ты либо сегодня же исправ...
— А мне теперь должно быть всё равно? — спросила она. — Дима, ты либо сегодня же исправляешь то, что натворил вместе с мамой, либо я забираю у тебя машину. Напоминаю, на ней ты ездишь только потому, что мой отец тебе её дал. И он очень удивится, узнав, что ты не можешь даже в ремонте собственной квартиры защитить решение своей жены. Он побледнел. — Не надо сюда приплетать машину. — Её не я приплела. Её я тебе сейчас называю как меру ответственности. Я не собираюсь жить в квартире, где каждая стена будет напоминать мне, что ты уступил маме и наплевал на меня. Из коридора послышалось осторожное покашливание. Один из рабочих, видимо, не знал, можно ли продолжать возиться с клеем или лучше исчезнуть. Аня развернулась к нему: — Пока ничего не делайте. Мы сейчас решим. Тот поспешно кивнул и ушёл на кухню. Дима сел на подоконник, будто ноги вдруг перестали держать. Некоторое время он молчал, потом сказал уже другим тоном — не обиженным, а усталым: — Ты не понимаешь, как с ней тяжело. Если я начинаю спорить, она потом неделями выносит мозг. Говорит, что я неблагодарный, что после отца она ради меня всем пожертвовала. — А я тут при чём? — тихо спросила Аня. — Почему расплачиваться должна я? Он не ответил. И в этой паузе ей вдруг стало страшно ясно, насколько давно он привык идти по самой лёгкой дорожке: лишь бы мама не обиделась. Пусть злится жена, пусть ей неприятно, пусть унизительно, пусть разрушает доверие. Главное — там, у мамы, чтобы было тихо. — Дим, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Я не собираюсь соревноваться с твоей матерью за право быть взрослым человеком у себя дома. Я тебе сейчас ставлю очень простое условие. Ты звонишь ей и говоришь, что она больше не вмешивается в наш ремонт и вообще в наши решения. Не мямлишь, не оправдываешься, а говоришь. И ремонт переделывается. Он долго смотрел в пол, потом достал телефон. Разговор она слушала молча. — Мам, — начал он, — тут вышло не очень хорошо... Да, Аня приехала... Нет, дело не в том, что она не оценила. Мам, послушай. Мы с ней выбирали другие обои. Да. Да, мне тоже казалось, что твои ярче. Но... мам, не перебивай... Нет, не она меня заставляет... Просто так нельзя. Это наша квартира. Нет, не надо сейчас про уважение. Мам, я сказал: не надо больше без нас ничего менять. И эти обои мы снимем. Даже через динамик было слышно, как Тамара Алексеевна возмущённо повысила голос. Дима морщился, бледнел, пару раз отводил телефон от уха. Но разговор не сбросил. Это уже было чем-то новым. — Я понял, что ты хотела как лучше, — сказал он в конце. — Но дальше мы сами. Когда он нажал отбой, руки у него дрожали. — Довольна? — спросил он глухо. — Нет, — честно ответила Аня. — Я была бы довольна, если бы ты сделал это ещё днём, без моего ора. Но хоть так. Ремонт переделывали ещё неделю. Дима действительно оплатил демонтаж лишних обоев, новые материалы и дополнительную работу мастеров из своих накоплений. Ходил мрачнее тучи, с матерью почти не разговаривал. Тамара Алексеевна сперва звонила по десять раз в день, потом перешла на холодную обиду: писала длинные сообщения про неблагодарность, про «чужую бабу, которая уже сына от матери оттаскивает», про то, что она всего лишь хотела помочь. Аня не вмешивалась. Она даже испытала осторожную надежду, что этот инцидент наконец-то станет для Димы взрослением. Ему было неприятно, ему пришлось платить, оправдываться, выслушивать скандал матери. Может быть, в следующий раз он подумает раньше, чем снова пойти по пути наименьшего сопротивления. Первые недели после переделки действительно были тише. Тамара Алексеевна почти не появлялась у них. Дима сам пару раз сказал, что мать перегнула палку. Аня старалась не тыкать его этим поражением и даже несколько раз похвалила, что он всё-таки сумел поставить границу. Им хотелось верить, что кризис пройден. Но такие истории редко заканчиваются одним разговором. Просто иногда конфликт меняет форму.