Приехавший наряд полиции быстро расставил все по местам. Договор аренды, подписанный Ла...
Приехавший наряд полиции быстро расставил все по местам. Договор аренды, подписанный Ларисой и родителями, зарегистрированный официально, оказался весомее эмоциональных заявлений о «моральном праве» на недвижимость. Полицейские вежливо, но твердо объяснили Анне Леопольдовне и Гале, что их присутствие в чужой квартире без согласия владельцев и арендаторов является незаконным, и предложили покинуть помещение немедленно, пригрозив составить протокол. Галя, по словам соседей, плакала прямо на лестничной клетке, обвиняя мать в том, что та втянула ее в позорную историю, а Анна Леопольдовна кричала на полицейских, что они «защищают чужих, а не своих», пока сосед сверху не попросил всех вести себя тише, ссылаясь на маленьких детей. Возвращение из отпуска оказалось лишено того легкого послевкусия, которое обычно остается после хорошего отдыха. С самолета Вадим и Лариса сразу поехали не домой, а на встречу с Мариной и ее мужем — извиняться и обсуждать дальнейшие действия. Марина, к облегчению Ларисы, оказалась человеком без злобы, но твердо настроенным добиться справедливости. — Мы не хотим скандала на пустом месте, — сказал ее муж, — но нельзя, чтобы такое сходило с рук просто так. Вещи ребенка вынесли на лестницу, будто мы преступники какие-то. Мы будем обращаться в суд, если ваша свекровь не компенсирует моральный ущерб и не даст письменных гарантий, что подобное не повторится. Лариса и Вадим не стали спорить — понимали, что арендаторы правы, и обещали урегулировать вопрос. Разговор с семьей мужа получился тяжелым, каким Лариса его и представляла заранее, лежа бессонными ночами в номере отеля после звонка Марины. Анна Леопольдовна встретила их с видом оскорбленной добродетели, словно это она пострадала, а не наоборот. — Я всего лишь хотела помочь дочери, — заявила она, едва переступив порог их квартиры, куда пришла сама, без приглашения. — А меня, значит, полицией пугать! Позор на всю семью! — Мама, — сказал Вадим устало, без прежней сдержанности в голосе, — ты вломилась в чужую квартиру. Ты выкинула вещи людей, у которых есть ребенок. Это не помощь, это преступление. — Никакое не преступление! У Гали моральное право там жить, вы же обещали ей помочь! — Никто ничего Гале не обещал, — вмешалась Лариса, стараясь держать голос ровным. — Вы решили за всех, без нашего согласия, и подставили нас перед арендаторами. Теперь они грозятся судом. Вы понимаете, что это значит? При слове «суд» лицо свекрови вытянулось, а самоуверенность сменилась паническим блеском в глазах. — Каким судом? — переспросила она тихо. — Настоящим, — ответил Вадим. — С исковым заявлением, с компенсацией морального вреда, возможно, с материальным ущербом за испорченные вещи. Анна Леопольдовна вдруг обмякла, опустилась на стул, всхлипывая, но уже без прежней воинственности — теперь ею двигал страх позора перед знакомыми, соседями, всем тем кругом людей, чье мнение было для нее важнее любых аргументов. — Надо решить это без суда, — забормотала она. — Заплатить им, извиниться. Только тихо, без огласки. Она повернулась к дочери, стоявшей все это время у окна с отрешенным видом. — Галочка, надо помочь маме компенсировать. У тебя ведь есть отложенное, ты говорила... Галя, к удивлению всех присутствующих, впервые за долгое время резко возразила матери. — Нет, — сказала она твердо. — Я не буду за это платить. Это твоя идея была, ты все затеяла — вот сама и разбирайся. — Как ты можешь! — задохнулась Анна Леопольдовна. — Я же ради тебя старалась! — Ты никогда ни ради кого не старалась, кроме себя, — вдруг сказала Галя, и в голосе ее прозвучала многолетняя усталость. — Тебе просто нужно было доказать всем, что ты все еще можешь чего-то добиться, продавить, настоять. А расхлебывать теперь мне и тебе, потому что своей квартиры у меня как не было, так и нет, зато скандал теперь есть.