— Слушай, — сказал Сергей, глядя в сторону парковки. — А может, кофе?
— Слушай, — сказал Сергей, глядя в сторону парковки. — А может, кофе? — Нет, Серёж. Мне на работу. — Обиделась, что ли? — На смену опаздываю, — сказала Люда и пошла к метро. Вещи он вывозил в субботу. Телевизор снял со стены сам, аккуратно, вполголоса ругаясь на кронштейн. Забрал перфоратор, зимнюю резину, две подушки и мультиварку. — Мультиварку-то тебе зачем? — искренне удивилась Люда. — Ты её ни разу не включал. — Пригодится. — Инструкцию возьми, она в ящике. — Люд, я мужик, разберусь. — Разберись. Там режим «каша» и режим «на пару» рядом, не перепутай. Он ушёл в двенадцатом часу. Дверь закрылась, и в квартире стало пусто и как-то очень много воздуха. Люда постояла в коридоре, потом прошла в спальню, отодвинула шкаф и посмотрела на трещину. — Ну, — сказала она вслух. — Теперь ты. Мастера она нашла сама. По объявлению, обзвонила четверых, выбрала пятого — Рустама, который единственный не сказал по телефону «да там на два часа работы». — Хозяйка, я приеду, посмотрю, — сказал он. — По телефону только гадалки работают. Приехал, отодвинул шкаф, потрогал трещину, постучал костяшками. Потом спросил разрешения и отковырял стамеской кусок штукатурки. И ещё кусок. И ещё. — Иди сюда. Смотри. Люда подошла. За слоем ровной красивой штукатурки была пустота. Не дырка — рыхлая крошка, воздух, ничего. — Тут внутри пусто, — сказал Рустам просто. — Сверху красиво, а держаться нечему. Сетку не положили, грунтом не прошли, шпаклевали по сырому. Быстро делали. Знаешь, как бывает: «потом переделаем». Только «потом» не приходит никогда. Люда молчала так долго, что мастер заволновался. — Ты чего? Это не страшно, это лечится. Дом целый, не думай. Просто работать надо честно. — Да я не про стену, — сказала Люда и вдруг засмеялась. Смеялась почти минуту, а потом ушла на кухню и там немножко поплакала. В первый и, как оказалось, в последний раз за всю эту историю. Делали десять дней. Содрали до бетона, армировали, штукатурили, дали высохнуть, потом шпаклевали, потом шлифовали. Смета вышла на семьдесят восемь тысяч, и Люда впервые в жизни покупала не «подешевле, и так сойдёт», а то, что советовал человек, который в этом понимает. — Дорого, — сказала она, глядя на чек. — Дорого, — согласился Рустам. — Зато один раз. Цвет она выбирала три вечера. Раскладывала на подоконнике выкрасы, смотрела при дневном свете, при лампе, утром. Все эти годы в квартире всё было бежевое, потому что «Серёже не нравится яркое», «Серёжа сказал, глаза режет», «Серёжа же тут спит». Люда выбрала синий. Глубокий, спокойный, как небо над Саратовом в августе. — Ух ты, — сказала Галина, приехав на «новоселье в одной комнате». — Смело. — Правда красиво? — Красиво. И ровно, Люд. Ты гляди, как выгладили. — Это Рустам. — Это ты, — сказала Галина. — Рустам просто шпателем водил. Они пили чай с шарлоткой, и Люда рассказывала про танцы, а Галина — про мужа, который на даче окончательно прижился и звонит теперь только по поводу насоса. Сергей позвонил в ноябре. — Привет, — сказал он таким голосом, будто вчера вышел за хлебом. — Ты как? — Нормально. Ты чего хотел? — Да я это… инструмент у меня у тебя остался. Перфоратор, уровень. — Забирай, конечно. Артёму позвони, он с ключами подъедет. Пауза. — Люд, — сказал он совсем другим тоном. — А может, встретимся? Посидим, поговорим. Я тут много думал. Мы ж двадцать восемь лет. Столько всего вместе. Может, попробуем заново? Я всё осознал, честно. Люда стояла в спальне. За окном шёл первый снег, мокрый, некрасивый, и сразу таял на трассе. Стена была синяя и ровная, до самого угла окна. — Начинай, Серёж, — сказала она. — В смысле? — Заново начинай. Только не с обоев. С обоев мы уже три раза начинали. Он говорил ещё что-то — что она стала жёсткая, что гордость никому не нужна, что в её возрасте одной тяжело. Люда слушала вполуха и думала, что завтра надо забрать из ателье заказ и наконец купить лампу к кровати, тёплую, чтобы читать.