Артём приехал через неделю. Двадцать семь лет, инженер-логист, снимают с Настей однушку...
Артём приехал через неделю. Двадцать семь лет, инженер-логист, снимают с Настей однушку в Люберцах, копят на первый взнос, весь в бумагах и кредитах. — Мам, — сказал он, ковыряя вилкой в тарелке. — Ну а может, перетерпеть? Вам же обоим за полтинник. — И что «за полтинник»? — Ну… поздно уже. Люди в вашем возрасте не разводятся. Живут же как-то. — Живут, — согласилась Люда. — А я не хочу «как-то». Я хочу как-нибудь по-другому. — Так а отец куда денется? — Отец нашёл куда. Спроси у него, ему есть что рассказать. Артём отвернулся к окну. Через две недели он позвонил поздно вечером, и голос у него был другой: — Мам. Я с батей поговорил. Ты извини за «перетерпеть». Я глупость сморозил. — Ничего. — Нет, не «ничего». Я вырос и думал, что у нас нормальная семья была. — У нас нормальная семья была, — сказала Люда. — Просто про изнанку я тебе не рассказывала. Незачем было. Дальше начался, как выражалась Галина, «сериал про имущество». — Квартиру продаём, — объявил Сергей. — Делим пополам и разъезжаемся. Тебе, кстати, хватит на студию в Балашихе. — Не продаём. — В смысле? Она общая! — Она общая. А первый взнос был мамин. Мамина квартира в Саратове, если ты забыл. Тысяча четыреста тогда, при цене нашей в три девятьсот. У меня в папке договор продажи, расписка покупателей, выписка со счёта и платёжка на первый взнос. Я всё сохраняю, ты знаешь. Он замолчал. Потом попробовал по-другому, жалобно: — Люд, ну ты чего? Я ж на вас всю жизнь пахал. Я в этой квартире каждый шуруп своими руками… — Шурупы прекрасные, — сказала Люда. — К шурупам вопросов нет. Он попробовал в третий раз, уже зло: — Надо же, какая деловая стала! Двадцать лет тихая была, слова поперёк, а тут — папочка, договорчик! Тебя эта твоя Галка научила? — Меня жизнь научила. Галка только про танцы. Сошлись на выкупе. Сергей торопился: Ирина оказалась дама с характером, ремонт ремонтом, а жить у неё «в статусе никого» он не собирался. Ему нужны были деньги, и быстро. Оценщик написал двенадцать миллионов четыреста. Сергей сначала требовал половину, потом посчитал с юристом, поругался, махнул рукой и согласился: машина, накопления с общего счёта и два миллиона триста сверху. Соглашение о разделе имущества удостоверяли у нотариуса на Юго-Западной, полтора часа, две подписи, потом регистрация в Росреестре. Одна только контора обошлась почти в сорок тысяч. Восемьсот тысяч Люда сняла со своей книжки — откладывала с заказов, никому не говоря. Полтора миллиона взяла кредитом на пять лет, под двадцать шесть процентов. Артём пошёл созаёмщиком, иначе банк бы и не посмотрел на её справку. Платёж выходил почти сорок пять тысяч в месяц при её девяноста с небольшим. Она три ночи не спала и один раз всё-таки заплакала — не от развода, от банковского приложения. — Мам, мы будем добавлять, — сказал сын твёрдо. — Это и мой дом. Я в этой комнате уроки делал. Пять лет. В пятьдесят два. Закончит в пятьдесят семь. Ну и что, подумала Люда. Люди в пятьдесят семь на дачу землю возят, а я буду за свои стены платить. Свои. Слово было непривычное, крутилось на языке, как чужая косточка. Разводили их в четверг, в одиннадцать утра. Люда всю ночь не могла решить, что надеть, и в итоге пошла в том же костюме, в котором ходила на родительские собрания. Сергей приехал в новой куртке и в тех самых кроссовках. — Ну ты хоть накрасилась бы, — буркнул он в коридоре. — Зачем? Ты меня двадцать восемь лет ненакрашенной видел. В кабинете сидела девушка лет двадцати пяти, с идеальными стрелками и очень серьёзным лицом. Она сверила паспорта, нашла квитанции, развернула к ним бланк. — Фамилию оставляете или возвращаете добрачную? Люда открыла рот и обнаружила, что не знает ответа. Секунд десять в кабинете было тихо. — Оставляю, — сказала она наконец. — У сына такая же. Девушка подняла глаза. И Люда увидела в них не любопытство, а какое-то очень взрослое сочувствие, и от этого чуть не села мимо стула. Всё заняло восемь минут. Вышли на крыльцо, постояли.