Валентина ничего не ответила — убирала со стола посуду, составляла тарелки одну на друг...
Валентина ничего не ответила — убирала со стола посуду, составляла тарелки одну на другую, потом переставляла обратно. — Я бы тоже не сказала, — вдруг добавила свекровь тихо, застёгивая пальто. — Наверное. Дверь закрылась. В квартире остались только звон посуды на кухне и тишина за балконной дверью, где курил Сергей — хотя бросил пять лет назад. Валентина мыла тарелки долго, дольше, чем требовалось. Вода текла по рукам, а она всё тёрла и тёрла одну и ту же чашку, глядя в окно над раковиной, где в тёмном стекле отражалась кухня. Когда она наконец вышла на балкон, Сергей стоял, облокотившись на перила, и молчал. — Серёж. — Восемь лет, Валя. — Он не повернулся. — Я думал, у нас нет друг от друга секретов. Думал, мы всё решаем вместе. — А если бы я тебе сказала? — она встала рядом, тоже глядя в темноту двора. — Ты бы разрешил отдавать наши деньги на его долги? — Не знаю, — честно ответил Сергей. — Может, и разрешил бы. А может, и нет. Но это было бы моё решение тоже. Моё право — знать. — Твой отец разорился из-за брата. Ты сто раз говорил мне, как это было страшно — смотреть, как семья теряет всё из-за чужих долгов. — Вот именно поэтому я имел право знать! — Сергей всё-таки повернулся, и в глазах его было не столько злость, сколько растерянность. — Ты решила за меня, Валя. Ты десять лет решала за меня, что мне можно знать, а что нет. — Восемь, — тихо поправила она. — Какая разница! Он ушёл в комнату, лёг, отвернувшись к стене. Валентина осталась одна на балконе, глядя, как в соседнем доме гаснут окна одно за другим. Ночью она долго не могла уснуть, слушая ровное дыхание мужа — не спящего, просто молчащего. Под утро, когда за окном начало сереть, она тихо встала, подошла к шкафу и достала из-под простыней ту самую клеёнчатую тетрадь. === Она положила тетрадь на кухонный стол — туда, где вчера ещё стояли тарелки с праздничными пельменями, — и села напротив, ожидая, когда Сергей выйдет. Он появился в семь, как обычно, не выспавшийся, с тёмными кругами под глазами. Увидел тетрадь, замер в дверях. — Что это? — Открой. — Валентина не поднимала взгляда. — Там всё. Каждый рубль, который я взяла из нашего бюджета за восемь лет. Каждая сумма, каждая дата. Открой и посмотри сам. Сергей сел, медленно перевернул первую страницу. Аккуратный бухгалтерский почерк, колонки цифр, короткие пометки сбоку: «март — крыша (на самом деле проценты банку)», «июль — стиралка (штраф по кредиту)», «декабрь — подарки детям (последний платёж перед Новым годом)». Он листал молча. Валентина сидела, сжав руки на коленях, и впервые за много лет не пыталась объяснить или оправдаться — просто ждала. — Ты экономила на себе, — сказал он вдруг, остановившись на одной странице. — Тут написано — отказалась от путёвки в санаторий, деньги пошли на погашение. Валя, ты же сама говорила, что тебе просто не хочется никуда ехать. — А что я должна была сказать? Что предпочитаю отдавать наши деньги брату, а не лечить спину? — Ты должна была сказать мне правду! — Сергей хлопнул тетрадью по столу, но тут же осёкся, увидев, как она вздрогнула. — Прости. Я не хотел так. Он замолчал, глядя на последнюю страницу — там, где были подведены итоги, аккуратно, до копейки, и внизу приписка мелким почерком: «Осталось 43000. Должна выплатить к маю». — Ты ещё не закончила, — тихо сказал он. — Осталось немного. Сергей долго молчал, водя пальцем по колонке цифр, будто пытался найти в них что-то, кроме сухих сумм. За окном светало по-настоящему, где-то во дворе заводили машину. — Знаешь, что меня больше всего задевает? — сказал он наконец. — Не деньги. Деньги мы бы как-нибудь наскребли. Меня задевает, что ты все эти годы тащила это одна. Что я спал рядом, ел с тобой за одним столом — и не видел, как тебе тяжело. — Я не хотела, чтобы ты видел, — призналась Валентина. — Не хотела, чтобы ты возненавидел Игоря. Он же всё-таки мой единственный брат, Серёж. Кроме него у меня никого не осталось после мамы с папой.