Когда Лёша уснул, Ира осторожно переложила его на кровать и вышла на кухню. Максим уже ...
Когда Лёша уснул, Ира осторожно переложила его на кровать и вышла на кухню. Максим уже поднял стул, вытер пол, убрал со стола злосчастные шоколадки, но это прибранное пространство только сильнее напоминало место преступления, которое пытались сделать приличным. — Я виноват, — сказал он прежде, чем Ира успела открыть рот. Она села на табурет и посмотрела на него. Он стоял напротив, не снимая свитера, с виновато опущенными плечами, и выглядел старше своих тридцати лет. — Да, — ответила она. — Ты виноват. Максим кивнул, будто и не ждал ничего другого. — Я всё время думал, что можно как-то сгладить. Что мама просто лезет со своими советами, что не надо каждый раз рубить с плеча. А сегодня… — Сегодня она сделала это специально, — перебила Ира. — И ты это видел. — Видел. — Я тоже долго думала, что, может, она просто глупая, упрямая, старая. Но это не старость и не глупость. Максим, она ненавидит меня. И, похоже, Лёшу тоже. Потому что он мой сын и твой сын. И потому что ты больше не принадлежишь только ей. Максим опёрся ладонями о стол и медленно сел напротив. — Я знаю, — сказал он после долгой паузы. — Наверное, знал и раньше. Просто не хотел признавать. — Удобно было не признавать. — Удобно, — не стал спорить он. — Я всё время думал, что если мать не трогать, она сама перебесится. А потом как-то стало нормой, что ты держишься, а я разруливаю словами. Только это не было разруливанием. Я просто трусил. Слово «трусил» прозвучало неожиданно честно. Ира почувствовала, что злость внутри по-прежнему жива, но к ней примешивается усталое сожаление. Ей не хотелось добивать мужа. Хотелось, чтобы всё это вообще никогда не произошло. Чтобы Зинаида Петровна не принесла шоколад. Чтобы Максим жёстко осадил её полгода назад. Чтобы у Лёши сейчас не пылали щёки. — Что теперь? — спросила она. Максим посмотрел на закрытую дверь детской. — Теперь я меняю замки. Сегодня же. И мать сюда больше не войдёт. А если попробует — я действительно не дам ей видеть Лёшу. Ира усмехнулась без радости. — Думаешь, она поверит, что ты серьёзно? — Пусть проверит. В тот же вечер он позвонил мастеру. Замки поменяли за два часа. Потом Максим сам набрал мать, включил громкую связь и при Ире спокойно, почти сухо повторил то, что уже сказал на лестнице: внука она не увидит, пока не признает свою вину и пока он сам не будет уверен, что ребёнок в безопасности. Зинаида Петровна сначала рыдала, потом кричала, потом проклинала Иру, называла её разлучницей и дрянью. Закончилось всё обещанием «добиться правды» и фразой о том, что сын ещё пожалеет. После звонка Максим долго сидел на кухне, глядя в тёмное окно. Ира мыла кружки и чувствовала, как запоздалый ужас накрывает её всё сильнее. Пока был скандал, пока ребёнку капали лекарство, пока хлопала дверь, действовать было легче. А теперь, когда стало тихо, ей всё время представлялось, что было бы, если бы она вошла на кухню на пять минут позже. Если бы Лёша успел съесть не кусочек, а половину плитки. Если бы дома никого не оказалось, кроме неё. Если бы лекарства не помогли так быстро. Ночью она почти не спала. Несколько раз подходила к сыну, проверяла дыхание, трогала лоб. Максим тоже ворочался, но не лез с разговорами. Только под утро, когда за окном начало светлеть, тихо сказал в темноту: — Я понимаю, что одним замком всё не исправить. Ира не ответила. На следующий день Зинаида Петровна развернула настоящую осаду. Она звонила Максиму каждые полчаса. Писала сообщения, где от обвинений переходила к мольбам и обратно. Потом подключила тётку из Серпухова, двоюродную сестру, какую-то соседку, которая зачем-то сообщила Максиму, что «матери плохо с сердцем». Но первый раз в жизни он никому не уступил. В обед скинул всем одно и то же короткое сообщение: «Моя мать сознательно дала аллерген моему ребёнку. Эта тема не обсуждается». После этого звонков стало меньше, но ненадолго.