Когда родился Лёша, всё стало хуже. Ира поначалу даже не поняла насколько. Казалось бы,...
Когда родился Лёша, всё стало хуже. Ира поначалу даже не поняла насколько. Казалось бы, у Зинаиды Петровны появился внук — что ещё нужно? Но ребёнок не сблизил её с молодой семьёй. Наоборот. Она словно восприняла его как ещё одно доказательство того, что у сына теперь есть жизнь, в которой она занимает не главное место. Свекровь приходила без предупреждения. Могла заявиться днём, когда Ира только уложила Лёшу, и обиженно поджимала губы, если её просили не шуметь. Настаивала, что ребёнка надо туже пеленать, раньше сажать, позже укладывать, кормить манной кашей, дать пососать корочку хлеба, «чтобы челюсть развивалась». Весь этот поток советов сопровождался одинаковой интонацией: невестка ничего не понимает, а вот она, Зинаида Петровна, вырастила сына без всяких новомодных глупостей. Особенно больной темой стало питание. Аллергию у Лёши выявили рано, и список запрещённых продуктов постепенно рос. Сначала шоколад, потом орехи, потом ещё несколько вещей. Ира вела блокнот, записывала реакции, читала назначения аллерголога, проверяла составы в магазине дольше, чем некоторые люди выбирают зимнюю куртку. Для неё это было не капризом и не «диетами», а простым материнским страхом. Один раз увидеть, как у ребёнка распухают губы и горит кожа, — достаточно, чтобы перестать легкомысленно относиться к сладостям из чужих рук. Зинаида Петровна эту тревогу презирала. Она могла при Лёше громко вздыхать: — Бедный ребёнок, на одних кабачках сидит. Или шепнуть Максиму: — Ира из него инвалида сделает. Нельзя так трястись над каждым чихом. При этом она отлично знала список запретов. Ира проговаривала его столько раз, что смогла бы перечислить даже во сне. Знала и потому, что дважды сама присутствовала при аллергической реакции. Однажды даже ехала с ними в больницу и там, в коридоре, бурчала, что врачи «всё преувеличивают ради платных анализов». Максим тогда вёл себя, как большинство людей, которым хочется одновременно сохранить мир в доме и ничего всерьёз не решать. Он просил мать не спорить, просил Иру не заводиться, говорил, что все устали и все по-своему любят Лёшу. Каждый раз, когда свекровь переходила границы, он вроде бы вставал на сторону жены, но как-то мягко, без последствий. Не ставил жёстких условий. Не лишал мать возможности прийти завтра и снова начать свои эксперименты. Ира это замечала. Сначала терпела. Потом ругалась. Потом стала записывать сыну лекарства в отдельный контейнер и держать их на видном месте. Максим уверял, что проблема решаема и что мать «просто из старой школы». Но чем дальше, тем яснее Ира понимала: дело не в старой школе. Дело в том, что Зинаида Петровна не верит ни ей, ни врачам, ни очевидным последствиям. Для неё уступить означало бы признать, что какая-то двадцатипятилетняя девчонка знает о ребёнке больше, чем она. Поворотным моментом стала история за две недели до сегодняшнего скандала. Свекровь пришла в гости и при Ире сунула Лёше пакетик жевательных мармеладок. Ира тут же отобрала и сказала: — Мы же договорились, без сладостей без разрешения. На это Зинаида Петровна ответила с ледяной усмешкой: — Вы с этим разрешением скоро до маразма дойдёте. Ещё расписку с меня возьми. Максим слышал ту сцену. Вечером Ира сказала ему очень прямо: — Твоя мать не остановится, пока не случится беда. Он тогда устало выдохнул и обнял её за плечи. — Не случится. Я поговорю. — Ты уже говорил. — Поговорю серьёзнее. Но серьёзнее так и не вышло. Максим действительно созвонился с матерью, а потом вернулся с кухни мрачный и только бросил: — Она обиделась. Сказала, что ты её ненавидишь. И всё. Ира тогда даже не нашла слов. Её волновало, что ребёнка могут опасно накормить. Зинаиду Петровну — что оскорбили её бабушкино самолюбие. А Максим, как всегда, застрял посередине, будто обе проблемы были равны по весу. Теперь равенство закончилось.