— Аллергия, — передразнила свекровь. — У вас теперь на всё аллергия. На апельсины, на к...
— Аллергия, — передразнила свекровь. — У вас теперь на всё аллергия. На апельсины, на конфеты, на кошек, на жизнь. Раньше детей как-то без этих истерик растили. Лёша закашлялся, и Ира крепче прижала его к себе. В груди у неё поднимался не просто гнев — что-то тёмное, животное, от чего подкашивались колени. Она слишком хорошо знала эти красные пятна. Первый сильный приступ у сына случился в год и восемь месяцев, когда соседка по даче сунула ему кусочек вафельного торта. Тогда всё тоже началось с пары точек на щеке, а закончилось уколом в приёмном покое и полуночной истерикой Иры в больничном туалете. — Ты специально это сделала, — сказала она тихо, почти шёпотом, и именно от этого шёпота у Зинаиды Петровны дрогнули веки. — Ты не могла забыть. Ты знала. — Не смей разговаривать со мной таким тоном, — отрезала свекровь. — Я бабушка. Я лучше тебя понимаю, что надо моему внуку. Ира даже не стала спорить. Она развернулась и быстро вынесла сына из кухни. В его комнате на тумбочке уже лежали антигистаминные капли — после прошлых приступов она держала их под рукой всегда, как другие держат градусник или пластырь. Лёша уже плакал навзрыд, чесал шею, и Ире пришлось сесть на край маленькой кровати, посадить его к себе на колени, отмерить лекарство дрожащими руками и уговорить выпить. — Всё, малыш, всё, — шептала она. — Сейчас станет легче. Не трогай щёчку, солнышко, не надо. — Жжёт, — пожаловался он сквозь всхлипы. — Мам, жжёт. Вот это слово и добило её окончательно. Не свекровина наглость, не шоколадка на столе, даже не красные пятна на коже, а тихое, жалобное «жжёт», сказанное трёхлетним ребёнком, который не понимал, за что ему так больно. Когда Лёша начал понемногу успокаиваться, Ира уложила его, включила ночник и оставила дверь приоткрытой. Потом встала и пошла обратно на кухню. Она шла так быстро, что почти не чувствовала пола под ногами. Зинаида Петровна за это время уже налила себе чай. Будто пришла не устроить скандал с больным ребёнком, а просто мирно посидеть у родственников. На столе рядом с кружкой лежала ложечка, сахарница была сдвинута к краю, а сама свекровь смотрела в окно с видом мученицы, которого несправедливо обидели. — Ты закончила спектакль? — спросила она, даже не поворачиваясь. Ира несколько секунд стояла молча. Потом взяла со стола кружку с тёплым чаем и выплеснула её содержимое прямо свекрови в лицо. Зинаида Петровна взвизгнула, отшатнулась так резко, что стул под ней с грохотом упал на плитку. — Ты с ума сошла?! — заорала она, хватаясь за щёки. — Совсем больная! Да ты меня обварила! — Я тебя предупреждала, — сказала Ира, и голос у неё был такой ровный, что саму её это почти испугало. — Ещё раз подойдёшь к моему сыну со своей отравой — я тебя не просто чаем умою. — Отравой? — взвизгнула свекровь. — Да ты посмотри на себя! Психованная, невоспитанная! И сына моего против меня настроила! И ребёнка растишь таким же дохляком! Она уже не выбирала слова. Называла Иру дрянью, недоматерью, сумасшедшей. Потом переключилась на Лёшу, заявив, что мальчик вырастет «тряпкой», если его и дальше будут «держать под стеклянным колпаком». Ира слушала это и чувствовала, как в ней что-то холодеет. Прежде ей всегда казалось, что за всеми выходками Зинаиды Петровны скрывается ревность к невестке, обида на потерянное влияние, привычка командовать сыном. Но сейчас в этих криках было что-то ещё — почти откровенная злость на самого ребёнка, просто за то, что он существует. Именно в этот момент в прихожей хлопнула дверь. Максим вернулся раньше, чем обещал. Он зашёл на кухню, ещё не успев снять куртку, и сначала увидел перевёрнутый стул. Потом — мокрое лицо матери, горящие глаза жены и полуразвёрнутую шоколадку на столе. И только потом в коридоре донёсся слабый плач Лёши. — Что здесь происходит? — спросил он, но в голосе уже не было обычной усталой снисходительности, которой он раньше пытался тушить любые семейные ссоры.