— Вот что происходит! — завопила Зинаида Петровна, мгновенно переключившись в жалобный ...
— Вот что происходит! — завопила Зинаида Петровна, мгновенно переключившись в жалобный тон. — Твоя жена плеснула в меня чаем! Я к вам по-человечески, к внуку с гостинцем, а она как бешеная! Максим перевёл взгляд на Иру. — Лёша где? — В комнате, — коротко ответила она. — У него пятна пошли. Твоя мать накормила его шоколадом. Максим ничего не сказал. Просто прошёл мимо матери в детскую. Через полминуты вернулся. Лицо у него изменилось так заметно, что даже Зинаида Петровна осеклась на полуслове. Он увидел красные пятна на щеках сына. Увидел пузырёк с лекарством на тумбочке. Увидел испуганные глаза мальчика. И всё это оказалось сильнее тех лет привычки, в течение которых он предпочитал не замечать, что мать давно перешла все границы. — Мам, ты дала ему шоколад? — спросил он. — Ну дала кусочек, и что? — огрызнулась Зинаида Петровна, снова набирая боевую уверенность. — Ира всё раздула. Пара пятен — это не конец света. Максим медленно подошёл к вешалке в прихожей, снял куртку матери и швырнул ей в руки. — Одевайся, — сказал он. Она даже не сразу поняла. — Что? — Одевайся и уходи. Сейчас. — Максим, ты с кем так разговариваешь? — С человеком, который только что сознательно накормил моего сына тем, что ему нельзя. Если ты ещё раз попробуешь сунуть Лёше хоть что-то запрещённое, ты его больше не увидишь никогда. Зинаида Петровна застыла. Потом, как водится, попыталась перейти в наступление: — Ты с ума сошёл? Это она тебя накрутила! Я бабушка, я имею право— — Нет у тебя никакого права вредить моему ребёнку, — жёстко перебил Максим. — И никакого права приходить сюда и делать что хочешь. Он распахнул входную дверь и буквально вытолкал мать на лестничную площадку. Она ещё пыталась что-то выкрикивать про неблагодарность, про то, что сына у неё отобрали, про бессовестную невестку. Но дверь уже захлопнулась, замок щёлкнул, и в квартире впервые за долгое время стало по-настоящему тихо. Тишина эта не принесла Ире облегчения. Её всю трясло. Она облокотилась о кухонную столешницу и поняла, что руки у неё подрагивают так, будто чай она выплеснула не на свекровь, а на открытый огонь. — Ира, — тихо сказал Максим. Она посмотрела на него с такой усталой злостью, что он сразу опустил глаза. — Не сейчас, — ответила она. — Сначала сын. Они вместе провели следующий час в детской. Лёше постепенно стало легче: пятна не исчезли, но перестали расползаться, дыхание выровнялось, он даже смог выпить воды и, устав плакать, задремал у Иры на руках. Максим сидел рядом на маленьком стуле, широко расставив ноги, и всё время смотрел в одну точку на ковре. Его молчание было тяжёлым, неловким и каким-то поздним. Ира слишком хорошо помнила, что эта история не началась сегодня. Со свекровью у неё не заладилось почти с первых месяцев брака. Когда Ира только познакомилась с Максимом, он казался ей редкой удачей: спокойный, внимательный, не болтливый, но надёжный. Он работал инженером на производстве, много не обещал, зато делал. Через год они расписались, ещё через полтора взяли небольшую двухкомнатную квартиру в ипотеку. Максим действительно вкладывался в семью. Ира тогда работала администратором в стоматологии, зарабатывала нормально, они вместе выбирали мебель, вместе спорили из-за бюджета, вместе планировали отпуск. Зинаида Петровна сразу дала понять, что невестку в семью не принимала. Не открыто, не с дешёвой склокой на пороге, а тем способом, который хуже прямой ссоры: через мелкие уколы, замечания, снисходительную улыбку. Ира «не так» готовила котлеты. «Слишком тихо» говорила. «Слишком умничала», когда обсуждала лечение гастрита у Максима. Потом свекровь начала жаловаться сыну, что он стал реже заезжать, меньше звонить, что «раньше мать была нужна, а теперь уже нет». Максим, как многие мужчины, воспитанные властной женщиной, видел в этом не манипуляцию, а обычную материнскую обиду.