— Если человек в пятьдесят семь лет не понимает, что сын должен сначала прокормить свой...
— Если человек в пятьдесят семь лет не понимает, что сын должен сначала прокормить свой дом, тут не ты виновата. Развод прошёл быстро и буднично. Делить им было почти нечего: съёмная квартира, пара недорогих вещей, техника, купленная в рассрочку, которую Вера не стала оспаривать. Ей хотелось не выиграть спор, а выйти из него. Игорь на заседании выглядел потерянным. Несколько раз пытался заговорить до и после, но она отвечала коротко и без злости. Злость к тому времени уже выгорела. Осталось только твёрдое знание, что обратно в эту историю она не вернётся. Самое тяжёлое началось у Игоря потом. Пока рядом была Вера, её небольшая зарплата, её умение растянуть продукты на неделю, её терпение, его помощь матери не казалась катастрофой. Без Веры оказалось, что одной его зарплаты на съём, транспорт, свои расходы и материнские запросы тоже не хватает. Он переехал из квартиры в комнату поменьше, начал брать подработки по выходным. Ирина Витальевна, узнав, что сыну теперь труднее, на пару недель сбавила тон. Но привычка тянуть никуда не делась. Через месяц она уже снова звонила с рассказами про дорогие лекарства и платёжки. Только теперь между ним и её просьбами не стояла жена, на которую можно было списать раздражение и чувство вины. Стоял только он сам и пустеющий кошелёк. Вера услышала от общей знакомой, что Игорь стал нервным и молчаливым. На работе на него жаловались за рассеянность. Пару раз он занимал деньги у коллег. И однажды, когда Ирина Витальевна в очередной раз попросила перевести ей крупную сумму, он не выдержал и сказал, что у него нет. Мать обиделась так, словно сын совершил предательство. — Значит, женился — и мать забыть можно? — выкрикнула она тогда в трубку. По иронии судьбы эту фразу она произнесла уже после развода, когда жены рядом давно не было. Но суть их отношений от этого только яснее обнажилась. Дело никогда не было в Вере. Дело было в том, что Ирина Витальевна привыкла считать сыновью жизнь своим продлённым имуществом. Вера тем временем начала приходить в себя. Сначала просто отсыпалась. Потом восстановила часы в салоне и взяла ещё одну подработку — вести записи у стоматолога два вечера в неделю. Денег по-прежнему было не так много, как хотелось бы, но это были её честные, понятные деньги, которые не уходили в чужую бездонную воронку. Она впервые за долгое время купила себе нормальные продукты без расчёта каждой копейки. Потом обновила кроссовки. Затем отложила немного на отдельное жильё. Иногда по вечерам ей всё равно становилось горько. Не потому, что она жалела о разводе, а потому, что семья закончилась так безнадёжно прозаично — не из-за измены, не из-за громкой драмы, а из-за постоянного выбора не в её пользу. Она ведь не была жадной женщиной. Не требовала шуб, поездок, дорогих ресторанов. Хотела только элементарной взрослой жизни, в которой супруги сначала договариваются друг с другом, а потом уже помогают миру. Один раз, в начале лета, Игорь сам попросил о встрече. Они увиделись в кофейне у метро. Он заметно похудел, осунулся, рубашка сидела мешком. — Я теперь понимаю, о чём ты говорила, — сказал он без долгих предисловий. Вера молча ждала продолжения. — Мама не остановится сама, — добавил он. — Ей сколько ни дай, всё мало. — Я это знала давно. — Да. А я не хотел видеть. Он говорил без привычной раздражённой защиты, и это было почти больно. Потому что если бы он смог сказать это раньше, много чего могло бы не сломаться. — Поздно, Игорь, — спокойно ответила Вера. — Я знаю. Он опустил глаза в чашку и тихо добавил: — Просто хотел, чтобы ты знала: ты была права. От этих слов Вере не стало легче и не стало тяжелее. Они просто легли на уже завершённую историю как последняя точка, которую давно следовало поставить.