— Забудешь, — устало сказала она. — Потому что дело уже не в переводе. Дело в том, что ...
— Забудешь, — устало сказала она. — Потому что дело уже не в переводе. Дело в том, что ты так живёшь. Для тебя это нормально. Игорь сел на край дивана и потёр лицо ладонями. — Я не могу бросить мать. — Я и не просила её бросать. Я просила перестать приносить в жертву нашу семью. — Ты не понимаешь, как ей тяжело. Вера застегнула чемодан и, не повышая голоса, ответила: — А ты не понимаешь, что мне надоело быть в семье человеком второго сорта. Он больше ничего не сказал. Только смотрел, как она складывает документы, зарядку, косметичку, пару свитеров. В комнате стало настолько тесно от невысказанного, что Вере хотелось скорее оказаться на улице, даже под мартовским ветром, лишь бы не оставаться здесь ещё хоть на час. Она ушла в тот же вечер. Родители приняли её без лишних вопросов. Мать только прижала к себе в прихожей и сразу сказала: — Разберёмся. Иди сначала поешь. Вот от этого простого «поешь» Вера чуть не расплакалась. Потому что там, у мужа, ужин давно превратился в повод для стыда и экономии, а здесь ей просто предложили еду без всякого счёта и упрёка. Ночью Игорь звонил семь раз. Потом прислал длинное сообщение о том, что она ведёт себя резко, что не надо рубить с плеча, что мать действительно нуждается, а он просто хотел помочь. Вера читала это лежа на старом диване в своей бывшей детской и с каждой строчкой понимала: он опять пишет только о матери. Не о том, что произошло между ними. Не о том, как она стояла у кассы и выкладывала продукты. Не о том, что он оставил семью без денег. Всё крутилось вокруг нужд Ирины Витальевны. На следующий день Игорь приехал к её родителям. Вид у него был измученный, виноватый, но всё равно упрямый. — Вера, выйди, поговорим, — сказал он в коридоре. Они спустились во двор. Был сырой ветер, с крыш капало, под ногами темнел тающий снег. — Я могу вернуть часть денег, — начал Игорь. — Попрошу у мамы. Вера посмотрела на него с удивлением. — Попросишь? — Ну да. — То есть они уже не у неё на лекарства и квартплату? Он замялся. И этого было достаточно. — Понятно, — сказала Вера. — Не начинай снова. — Нет, это ты не начинай. Ты сам только что всё объяснил. Если можно попросить часть назад, значит, ты прекрасно знаешь, что ситуация была не смертельная и не срочная. Игорь разозлился: — Тебе лишь бы придраться. — А тебе лишь бы оправдать её. Он постоял, засунув руки в карманы, потом тихо произнёс: — Я не хочу развода из-за денег. Вера ответила сразу: — Это не из-за денег. Это из-за того, что ты выбрал. — Я никого не выбирал. — Неправда. Ты выбираешь каждый раз, когда отдаёшь ей всё, а мне предлагаешь прожить на обещаниях. Он снова начал говорить про мать, про её одиночество, про больные ноги, про маленькую пенсию. Вера слушала несколько минут, а потом почувствовала странное облегчение. Даже не потому, что он сказал что-то новое. Наоборот — потому, что ничего нового не было. Тот же круг, та же интонация, тот же смысл. И в этом повторе окончательно умерла надежда, что он вдруг станет другим. Через неделю она подала на развод. Игорь сначала не поверил. Звонил, просил не торопиться, потом обижался, потом пытался давить на жалость. Однажды даже сказал: — Ты разрушаешь семью из-за меркантильности. Вера тогда долго смотрела в экран, а потом впервые за всё время почти спокойно засмеялась. Меркантильность — это, оказывается, хотеть, чтобы у себя дома были продукты и деньги на коммуналку. А отдавать всё заработанное взрослой, здоровой настолько, чтобы ездить по магазинам, женщине — это, видимо, благородство. С Ириной Витальевной она после ухода не виделась. Но та, конечно, не осталась в стороне. Сначала написала длинное сообщение, в котором упрекала Веру в бессердечии, неблагодарности и отсутствии уважения к старшим. Потом позвонила её матери и пыталась объяснить, что «молодые сейчас слишком жадные». Мать Веры разговор прервала коротко и жёстко, а потом сказала дочери: