Пока кассирша терпеливо ждала, Вера выкладывала из корзины сыр, курицу, яблоки, молоко,...
Пока кассирша терпеливо ждала, Вера выкладывала из корзины сыр, курицу, яблоки, молоко, йогурт для завтрака. Оставила только самое дешёвое. Люди за спиной вздыхали, кто-то уже шумно переступал с ноги на ногу. Вера ловила на себе короткие взгляды и чувствовала такое унижение, будто её раздели прямо у кассы. Но хуже унижения было другое: она уже заранее знала, кому ушли деньги. По дороге домой у неё внутри не было красивых драматичных мыслей. Был только глухой вопрос: сколько ещё. Теперь этот вопрос вырвался на кухне. — Я не против помогать твоей матери, — сказала Вера уже тише, но от этого не мягче. — Я сто раз это говорила. Но не так, чтобы нам самим нечего было есть. — Ты всё сводишь к деньгам, — буркнул Игорь. — Потому что это и есть деньги, Игорь! Не абстракция. Не философия. Деньги, на которые люди живут. Мы за квартиру через неделю платим. У тебя ботинки разваливаются. У меня зимняя куртка второй сезон на честном слове. Мы мясо берём только по скидке. А твоя мать каждый месяц что-то «срочно» требует и при этом ходит в новых кофтах. Игорь резко выпрямился. — Не смей так о ней говорить. — А как мне говорить? Что она святая мученица? Нет. Она взрослый человек, который привык жить за твой счёт и делает это всё наглее. — Ты её просто не любишь. — Я не обязана любить женщину, из-за которой моя семья живёт впроголодь. Он сжал губы. На секунду Вере показалось, что он сейчас признает хотя бы часть правды. Скажет: да, перегнул, давай решим, давай вернём часть денег, давай что-то менять. Но он сказал совсем другое: — Ей сейчас нужнее, чем нам. Эти слова он произнёс тихо, почти буднично, будто говорил о чём-то очевидном. И именно тогда Вера поняла, что все её попытки договориться были разговорами не с тем человеком, которого она себе придумала. Перед ней стоял не муж, который ошибся. Перед ней стоял сын, уверенный, что потребности матери по умолчанию выше потребностей жены. — Нужнее? — переспросила она. — Да. У неё пенсия маленькая. Возраст. Болячки. Она одна. — А мы что? Моложе — значит, можно голодать? — Не передёргивай. — Это ты не передёргивай, — Вера встала. — Ты только что отдал ей всю зарплату. Всю. И говоришь мне, что ей нужнее. — Я потом что-нибудь придумаю. — Что ты придумаешь? У кого займёшь? У моих родителей? У соседей? Или скажешь, чтобы я ещё подработку взяла, пока твоя мать будет выбирать себе новый халат и жаловаться, какая она бедная? Игорь шагнул к столу и ударил ладонью по столешнице, не сильно, но достаточно, чтобы тарелки звякнули. — Не надо оскорблять мать. Вера посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх и даже не злость, а опустошение. Всё, что можно было ему сказать, уже было сказано раньше. Просто он не слышал. И сейчас не слышит. Потому что внутри него есть одна несдвигаемая установка: мать всегда права на большее. Она тихо спросила: — А я тебе тогда кто? Он растерялся на секунду. — В смысле? — В прямом. Кто я тебе, если ты считаешь нормальным оставить нас без еды ради её очередной просьбы? — Вера, не драматизируй. Это было последнее слово, которое ещё могло что-то добить. Она так устала от него. От этого бесконечного обесценивания любой боли, если она мешала комфорту его матери. Вера ничего не ответила. Просто сняла с крючка в прихожей свою сумку, вернулась в комнату и достала чемодан из-под кровати. Игорь сперва не поверил. — Ты что делаешь? — Собираюсь. — Куда? — К родителям. — Из-за этой ерунды? Она обернулась так резко, что молния на спортивной кофте звякнула. — Для тебя ерунда, что у нас дома нет еды? Что ты отдаёшь матери всю зарплату? Что я каждый месяц должна подстраиваться под её аппетиты? Хорошо. Живи с этой ерундой сам. Он пошёл за ней в комнату. — Ну хватит. Куда ты на эмоциях? — На эмоциях я жила последние полгода, — бросила Вера, складывая вещи быстро, почти машинально. — Всё надеялась, что ты одумаешься. — Я одумаюсь. Давай завтра поговорим спокойно. — Завтра твоя мать опять позвонит, и ты снова всё забудешь. — Не забуду.