Она рассказывала сдержанно, коротко, не глядя на Сергея. Сказала, что он вёл себя агрес...
Она рассказывала сдержанно, коротко, не глядя на Сергея. Сказала, что он вёл себя агрессивно, пытался ворваться, что она боится оставаться с ним одна. Показала запястье с укусом и царапинами на предплечье. Формально всё выглядело правдоподобно. Только вот самой мерзкой частью было знание, что она всё же добавила в эту картину больше опасности, чем было на самом деле. Сергей пытался возражать. — Я не нападал. Это она меня выгнала. У нас ссора просто. — Гражданин, успокойтесь, — устало сказал один из полицейских. — Да какая ссора! Она беременная, ей нельзя волноваться, я просто хотел поговорить! Татьяна слушала его и не чувствовала ничего, кроме омерзения. «Просто хотел поговорить» — после того, как кусался под дверью, чтобы его не оставили снаружи. После того, как спрятался в ванной от коллекторов. В отделение его всё-таки забрали — хотя бы для разбирательства и профилактики, как сказал один из полицейских. Татьяна подписала заявление дрожащей рукой. Сергей, когда его выводили, обернулся к ней с таким выражением, будто она предала его самым немыслимым образом. Но у неё внутри уже что-то онемело. Ночью она почти не спала. Телефон вибрировал от пропущенных вызовов с неизвестных номеров — видимо, Сергей умудрился где-то достать чужой. Потом пришло сообщение от его матери, Ирины Павловны: «Ты что натворила? Серёжу забрали! Позвони мне немедленно». Татьяна не ответила. Утром, не дав себе времени передумать, она поехала и подала заявление на развод. Всё было как во сне: очередь, окно, паспорт, стандартные фразы сотрудницы, бланки. Она подписывала бумаги и думала только об одном: если не сделать это сейчас, потом Сергей снова начнёт давить жалостью, мать его подключится, а она снова, как дура, застрянет между состраданием и ненавистью. Когда вернулась домой, квартира встретила её той же тихой пустотой. На лестничной клетке больше никого не было. Сумок тоже. Значит, или Сергей, или его мать уже забрали вещи. Татьяна закрыла дверь, прошла в спальню и только там, увидев смятый край покрывала и валявшуюся под кроватью его зарядку, вдруг расплакалась. Не потому, что хотела вернуть. А потому, что слишком долго жила в иллюзии, будто всё это можно вытянуть любовью, терпением и разговорами. Через час она набрала отца. — Пап, ты можешь приехать? — спросила она, едва он взял трубку. Даниил Матвеевич замолчал на секунду. Он был человеком немногословным и очень редко задавал лишние вопросы, если слышал по голосу, что дочери действительно плохо. — Что случилось? — Я развожусь с Сергеем. И... мне надо, чтобы ты какое-то время побыл у меня. И замки надо сменить. — Понял, — ответил он сразу. — Через час буду. Отец приехал с двумя большими сумками инструментов и таким лицом, что Татьяна снова едва не заплакала. Он ничего не сказал сначала, только обнял её осторожно, по-мужски неловко, но крепко. Потом посмотрел на след от укуса на руке, и желваки у него заходили. — Это он? Татьяна кивнула. — Мразь. Больше он не спрашивал. Просто позвонил знакомому мастеру, а пока тот ехал, сам начал снимать старый замок. Татьяна сидела на кухне и слушала звяканье инструментов так, как будто каждый металлический щелчок возвращал ей кусочек утраченной опоры. Сергей объявился к вечеру. Сначала позвонил в домофон. Потом начал стучать. Уже не так агрессивно, как ночью. Скорее отчаянно, вымотанно. — Тань, я знаю, что ты дома. Пожалуйста, открой. Мне надо вещи забрать. Мне мама весь мозг вынесла. Давай просто поговорим. Даниил Матвеевич подошёл к двери первым. — Вещи твои забрали. Иди отсюда. С той стороны повисла пауза. — Даниил Матвеевич... я хотел объяснить. — Поздно объяснять. — Это наше семейное дело. — Было ваше. Теперь — моё тоже, раз моя беременная дочь из-за тебя полицию вызывает.