нет. Есть только надежда снова отсидеться за чужой спиной, пока всё somehow уляжется.
нет. Есть только надежда снова отсидеться за чужой спиной, пока всё somehow уляжется. Через десять минут две его сумки стояли у входной двери. — Открывай, — сказала Татьяна. — Я не уйду. — Уйдёшь. — Ты пожалеешь об этом. — Уже жалею. О том, что не сделала этого раньше. Она распахнула дверь и пнула одну из сумок на лестничную площадку. Потом вторую. Сергей смотрел на неё с такой смесью шока и бешенства, будто до последнего считал, что она только пугает. — Татьяна, хватит. Закрой дверь и успокойся. — Вон. — Я сказал, хватит! Он схватил её за локоть. Не сильно, но резко. Татьяна дёрнулась. — Руки убрал. — Я никуда не пойду, пока ты не начнёшь говорить нормально! — Это ты сейчас мне будешь объяснять, как говорить нормально? Она попыталась вытолкнуть его к двери, и тут Сергей словно сорвался. Не на удар, нет. На что-то гораздо более жалкое и жуткое. Он вцепился пальцами в косяк, повис на нём всем телом, а когда Татьяна рванула дверь на себя, начал отбиваться, царапая её руки, цепляясь за одежду, толкаясь плечом. В какой-то момент он даже наклонился и с животной злостью укусил её за запястье. — Ты с ума сошёл?! — закричала она. Сергей сам будто не до конца понимал, что делает. Глаза у него были дикие, лицо красное. Он не дрался как сильный человек. Он именно прорывался назад, как испуганное, бешеное животное, которое не может остаться одно снаружи. Лестничная клетка, долги, коллекторы — всё это для него слилось в один ужас, и он готов был кусаться и царапаться, лишь бы вернуться в квартиру, где его проблемы снова кто-нибудь укроет. Татьяна, несмотря на страх, действовала резко. Она толкнула его в грудь, отшатнулась, рванула дверь на себя и в последний момент всей массой навалилась на неё. Сергей снаружи орал, бил в дверь ладонью, пытался просунуть ногу, но она успела захлопнуть замок. Первый удар с той стороны прозвучал глухо и страшно. — Тань! Открой! Ты не понимаешь, что делаешь! Она стояла, прижавшись спиной к двери, и не могла вдохнуть. Руки тряслись. На запястье наливался синяк и горел след от укуса. Снаружи заскребли по двери ногтями. — Тань, ну пожалуйста. Пожалуйста, открой. Я просто испугался. Я больше так не буду. Татьяна медленно отошла, не отрывая взгляда от двери, словно та могла сейчас распахнуться сама. Потом взяла телефон. Она не думала ни о морали, ни о формулировках. Думала только о том, что Сергей по ту сторону двери не уйдёт. Он будет ныть, давить, умолять, стучать всю ночь. А ей нельзя сейчас оставаться с этим одной. — Полиция? — сказала она, когда ответили. — Муж ломится в квартиру. Я беременна. Он пытался на меня напасть, я боюсь его впустить. Он не уходит и угрожает. Последняя фраза была ложью. Полной, сознательной ложью. Сергей не угрожал словами. Он был жалок, опасен своей паникой, но не формулировками. И всё же Татьяна произнесла это почти без колебаний. Потом будет стыдно, потом она, возможно, станет оправдываться перед самой собой. Но сейчас ей нужно было только одно — чтобы кто-то приехал и убрал его от этой двери. Пока она ждала, Сергей то молил, то ругался, то снова переходил на жалобный тон. — Таня, ну открой, я замёрзну. — Таня, я же твой муж. — Таня, ну куда мне идти ночью? — Таня, я тебя люблю. Она сидела на кухне, не включая свет, и слушала эти звуки как из другого мира. Перед ней лежал её телефон, рядом — листок с номером, который оставили коллекторы. На холодильнике висело первое УЗИ. Из спальни виднелась недособранная кроватка, которую им отдала подруга. И всё это теперь странным образом не складывалось в одну картину. Как будто за пару часов её жизнь разрезали на до и после. Полиция приехала почти через сорок минут. К тому времени Сергей уже сидел на лестничной площадке, привалившись к стене, и сипло что-то бормотал себе под нос. Один из полицейских постучал в дверь, представился. Татьяна открыла.