Виктор закатил глаза с таким знакомым, мучительно усталым выражением, словно перед ним ...
Виктор закатил глаза с таким знакомым, мучительно усталым выражением, словно перед ним была не жена, а человек, который в сотый раз просит невозможного. — Марин, ну сколько можно одно и то же? — он сел, подвинул к себе тарелку и даже не заметил, что еда остывшая. — Мы только вылезли из ремонта, ипотека ещё висит, машина кредитная. Какой ребёнок сейчас? Ты сама потом первая скажешь, что денег не хватает, места мало, дышать нечем. — Мы закончили ремонт три года назад. — Три года — это не вечность. — Для тебя вообще ничего не вечность, — у неё дрогнул голос. — Сначала была машина. «Марин, ну какой ребёнок без машины, будем по автобусам таскаться?» Ладно. Потом квартира: «На съёмной детей не рожают». Ладно. Потом ремонт: «Надо сначала сделать всё по-человечески, не в бетонную коробку малыша приносить». Хорошо. Я с этим согласилась. Мы всё это прошли. И что теперь? Теперь дача? Потом что? Катер? Второй этаж на даче? Школа в хорошем районе заранее? Виктор шумно поставил вилку. — Не передёргивай. Дача — это нормальное вложение. Воздух, земля, летом ребёнку было бы где жить. Или ты хочешь, чтобы он в духоте сидел между дорогой и парковкой? Марина горько усмехнулась. Всё в нём было устроено именно так: любую новую отсрочку он умел завернуть в упаковку заботы. Снаружи — рассудительность, предусмотрительность, мужская ответственность. Внутри — всё тот же отказ. Только отказ не прямой, а бесконечно растянутый, чтобы она сама устала ждать и перестала задавать вопросы. Когда они поженились, ей было двадцать пять, ему — двадцать восемь. Виктор тогда казался надёжным до каменности. После её детства с пьющим отцом и вечно тревожной матерью его любовь к порядку, спискам и расчётам выглядела спасением. Он много работал, не кутил и умел говорить о будущем так уверенно, что Марина решила: рядом с ним жизнь наконец станет предсказуемой. Сначала всё и правда складывалось ровно: съёмная квартира, подержанная машина, накопления на ипотеку. Потом появилась ипотека, потом ремонт, в который Виктор втянулся с азартом, будто готовиться к жизни ему нравилось больше, чем жить. Марина замечала это всё чаще, но долго убеждала себя, что просто надо ещё немного подождать. Сначала она это отталкивала. Потом терпела. Потом начала уговаривать. Потом осторожно ссориться. А теперь в её словах уже поселилась злость, от которой щипало язык. Не только из-за ребёнка. Из-за того, что весь её брак превратился в длинный коридор, где в конце каждый раз загоралась новая табличка: «ещё рано». — Ты сегодня опять был на этом участке? — спросила она, уже зная ответ. — Был. — И снова без меня. — А что тебе там делать? Грязь месить? Я сначала сам смотрю. — Это общие деньги, Витя. — И что? — То, что ты уже три недели ездишь смотреть дачи и участки, не спросив, хочу ли я вообще в это ввязываться. — Да не дачи, а дом на будущее! — он повысил голос. — Ты будто нарочно не понимаешь. Я не себе гараж строю. Я о семье думаю. Вот тут Марине и стало по-настоящему холодно. Потому что она слишком давно жила рядом с Виктором, чтобы не слышать фальшь за словом «семья». Когда ему нужно было прикрыть очередное решение, которое он принимал один, он всегда ссылался на семью. Когда требовалось объяснить, почему её мнение можно отодвинуть, тоже появлялась семья. Но сама семья почему-то всегда совпадала с его планами. — Нет, — сказала она. — О семье думаю я. Потому что это я живу с человеком, который семь лет обещает, что вот ещё немного — и мы начнём. А ты думаешь не о семье. Ты думаешь о том, как бы опять всё перенести. Виктор резко оттолкнул стул и встал. — Всё, я не буду это жевать по кругу. У меня голова не казённая, я после работы, а ты снова завела шарманку. Хочешь ребёнка любой ценой — так и скажи. Только потом не вой, что денег нет.