Он ушёл в ванную, оставив недоеденную котлету и ощущение, будто на кухне кто-то вылил в...
Он ушёл в ванную, оставив недоеденную котлету и ощущение, будто на кухне кто-то вылил ведро грязной воды. Марина осталась одна. На плите тихо потрескивал огонь под чайником. За окном в чёрном стекле отражалась кухня: две тарелки, два стула, тряпка на батарее, баночка витаминов у её кружки. Всё выглядело так же, как вчера, позавчера и месяц назад. Только в ней самой что-то уже сдвинулось и, кажется, обратно вставать не собиралось. Через два дня она случайно увидела папку с документами у него в рюкзаке. Не искала специально. Просто он просил достать зарядку, а папка лежала сверху. Внутри оказался предварительный договор на бронирование участка в коттеджном посёлке под городом и квитанция о внесённом задатке. Сумма была именно та, которую Марина откладывала на отдельный счёт — на будущее лечение, на беременность, на подушку безопасности, если придётся уйти в декрет. Она даже сначала не поняла, почему цифры кажутся знакомыми. А потом поняла и села прямо на край дивана, чувствуя, как кровь уходит из лица. Счёт был общий. Когда-то его открыли на отпуск, но отпуск всё откладывали, и деньги превратились в резерв на будущее. Марина держалась за эти накопления как за подушку безопасности и надежду на нормальную беременность и декрет. Виктор, как выяснилось, уже распорядился ими без неё. В тот вечер она не устроила скандал. Сидела в кухне, ждала, пока он сам скажет. Не сказал. Поел, рассказал про пробки, про начальника, про какого-то клиента, который хотел скидку. Только перед сном, когда Марина молча положила перед ним договор, Виктор на секунду замолчал, а потом раздражённо потёр переносицу. — Я хотел потом обсудить. — Потом — это когда задаток уже не вернуть? — Его можно вернуть частично. — Значит, ты всё решил. — Да перестань ты драматизировать. Я поймал хороший вариант, надо было быстро реагировать. Такие вещи на месте хватают. — На месте хватают булочки в супермаркете, — сказала Марина. — А не участок на наши деньги. Он поморщился, словно она сказала что-то глупое. — Наши деньги как раз и должны работать на нас. Или ты хочешь их проесть? Ребёнок с потолка не кормится, Марина. — Я хочу, чтобы мы сначала решили, хотим мы вообще ребёнка или нет. Потому что у меня ощущение, что этого хочу только я. Виктор сел на край кровати и посмотрел на неё таким взглядом, каким обычно смотрел на продавцов, пытавшихся продать лишнюю гарантию: устало, свысока и с готовностью потерпеть чужую эмоциональность ещё минуту ради мира. — Я хочу нормальную жизнь, — сказал он. — Не «как-нибудь выкрутимся». Я вырос в семье, где денег вечно не было и из-за каждой копейки орали. Я не хочу такого своему ребёнку. Если для этого надо подождать — подождём. Марина знала его детство: коммуналка, больная мать, отец, который то работал, то уходил в запои. Виктор ненавидел бедность почти физически. Но ещё яснее было другое: этим прошлым он прикрывал всё — и страх близости, и желание решать в одиночку, и своё вечное право откладывать её жизнь. — Ты не от бедности отбиваешься, — сказала она. — Ты от ответственности отбиваешься. Он встал так резко, что кровать скрипнула. — Всё. Ложись спать. С тобой разговаривать бесполезно. После этого разговора между ними началась холодная война. Виктор перестал спорить напрямую, зато приходил ещё позже, что-то считал в телефоне, показывал Марине фотографии участков и домов, будто картинкой можно было заменить согласие. Марина перестала делать вид, что всё терпимо. Возвращаясь из клиники, она всё чаще думала: в этой квартире красиво только на фотографиях. Олег был не случайным новым человеком, а старым знакомым через общую компанию. За последний год он несколько раз выручал Марину по мелочи и всегда разговаривал так, будто её словам не надо сначала заслуживать право быть услышанными.