Но Никита вдруг обошёл стол, подошёл к Варваре и взял её за руку. У него ладонь была хо...
Но Никита вдруг обошёл стол, подошёл к Варваре и взял её за руку. У него ладонь была холодной. — Мама, хватит, — сказал он тихо. Маргарита Алексеевна замерла. — Что? — Хватит. Ты зашла слишком далеко. Варвара почувствовала, как у неё в груди что-то болезненно дрогнуло. Слишком долго она ждала именно этой простой фразы, чтобы поверить в неё сразу. — Я не знаю, почему ты решила, что можешь приходить к нам домой и ставить моей жене условия, — продолжил Никита уже увереннее. — Но это закончится сейчас. — Никита, ты что, не слышал, как она со мной разговаривает? — ошеломлённо спросила мать. — Слышал. И слышал, как сначала с ней говорила ты. Маргарита Алексеевна побледнела, потом покраснела пятнами. — То есть это я виновата? Я, которая о тебе думаю? Я, которая хочу, чтобы ты жил по-человечески? — Я и живу по-человечески, — сказал Никита. — С женщиной, которую люблю. С умной, сильной, успешной женщиной, а не с кухаркой, как тебе бы хотелось. И если ты этого не понимаешь, значит, нам действительно не о чем разговаривать. На кухне на секунду повисло такое напряжение, что даже холодильник, казалось, загудел громче. Варвара смотрела на мужа и не узнавала его голос. Не потому, что он кричал — наоборот, говорил спокойно. Но в этой спокойной твёрдости наконец было то, чего ей так не хватало все эти годы. Маргарита Алексеевна смотрела на сына как на чужого. — Это она тебе в голову вложила, — прошипела она. — Я тебя не так растила. Не для того я на себе всё тащила, чтобы ты потом бабе под каблук лёг. — Никто никуда не лёг, — ответил Никита. — Просто я наконец сам говорю. И говорю, что моя жена не будет увольняться ради твоего спокойствия. Она имеет право работать столько, сколько считает нужным. И жить так, как мы решили вдвоём. — Вдвоём? — свекровь горько хохотнула. — Да ты уже давно не вдвоём. Ты при ней как мебель. Она тебя подмяла, а ты и рад. — Нет, мама. Это ты привыкла, что я всё время должен жить так, как удобно тебе. Эта фраза, видимо, ударила сильнее всего. Маргарита Алексеевна вскочила, зацепив коленом ножку стула. — Значит, вот как. Родную мать выкинуть решил ради этой карьеристки? Да будь она трижды проклята вместе со своей работой! Да чтобы у вас ничего не вышло! Ни детей, ни счастья, ни мира! Чтобы сама потом поняла, как это — одной сидеть со своими таблицами! Варвара побледнела, но шагнуть вперёд не успела. Никита сжал её руку крепче. — Достаточно, — сказал он. — Собирайся и уходи. — Что? — Уходи из нашей квартиры. Сейчас. Маргарита Алексеевна уставилась на сына, будто ждала, что он сейчас отступит, смягчит, скажет: «мам, ну не в прямом смысле». Но Никита не отступил. — Пока ты не научишься уважать мою жену и наш дом, здесь тебе делать нечего, — сказал он. — И если ты ещё раз попытаешься проклинать мой брак или требовать, чтобы Варя уволилась, можешь больше мне не звонить. Свекровь задышала часто, обрывисто. Её глаза блестели не слезами даже, а яростью оскорблённого контролёра, у которого внезапно забрали доступ. — Неблагодарный, — выдохнула она. — Я тебя одна подняла, а ты... ты из-за неё... — Не из-за неё, — перебил Никита. — Из-за себя. Потому что я слишком долго позволял тебе говорить с Варей так, как нельзя. И потому что я не хочу больше так жить. Маргарита Алексеевна схватила сумку, брошенную на подоконник, начала торопливо запихивать туда телефон, салфетки, очки. Всё это сопровождалось шипящими обрывками фраз: «Не простится вам», «Жизнь ещё покажет», «Посмотрим, кто кому нужен будет». Варвара стояла, будто изнутри оглушённая. Она уже пережила вспышку, злость, обиду, а теперь не могла понять, что сильнее — усталость или неожиданная волна облегчения. Когда свекровь вышла в прихожую, Никита пошёл за ней. Варвара слышала оттуда глухие голоса, стук ключей, резкое: «Не приезжай ко мне потом!» Потом хлопнула дверь.