Варвара ничего не ответила. Пока. Потому что за последние два года она слишком часто уб...
Варвара ничего не ответила. Пока. Потому что за последние два года она слишком часто убеждалась: любые попытки говорить со свекровью логически напоминают спор с работающим телевизором. Звук есть, отдачи нет. Когда они с Никитой поженились три года назад, Маргарита Алексеевна казалась просто женщиной тяжёлой, но не катастрофической. Вдовела рано, сына тянула одна, работала в поликлинике старшей медсестрой, привыкла держать всё под контролем. Она гордилась Никитой, как собственным главным достижением. Он окончил хороший технический вуз, устроился системным аналитиком, не пил, не гулял, с виду был спокойным и надёжным. Варвара в него именно за это и влюбилась — за спокойствие, за внимательность, за ощущение, что рядом взрослый человек, а не мальчик, которому надо всё время доказывать свою силу. Сама она к тридцати годам уже знала, чего хочет. Работала в крупной логистической компании, прошла путь от младшего менеджера до руководителя направления, умела считать, договариваться и тащить сложные задачи без нытья. Карьера для неё не была красивым словом из блога. Это был способ жить не от зарплаты до зарплаты и не ждать милости ни от какого мужчины. Её мать всю жизнь прожила бухгалтером на заводе, отец спился и исчез ещё до Вариного института, и с тех пор в семье было простое правило: если женщина не опирается на себя, рано или поздно она оказывается при чьих-то правилах. Варвара это усвоила намертво. Никите сначала нравилась её энергия. Он восхищался тем, что она умеет не паниковать, когда горят сроки. Нравилось, как она спорит, как быстро схватывает новые вещи, как уверенно говорит о деньгах, ипотеке, планах. Они вместе выбрали квартиру в новостройке, оформили ипотеку на двоих, три месяца провели среди коробок, запаха краски и бесконечных доставок мебели. И тогда им обоим казалось, что они строят равный союз — без игры в «муж добытчик, жена прислуга». Маргарите Алексеевне эта модель не нравилась с самого начала. — Ты бы хоть научилась борщ нормальный варить, — сказала она Варваре через месяц после свадьбы, когда та в воскресенье открыла доставку еды после тяжёлой рабочей недели. — Какая это семья, если муж ест из коробок? — Очень обычная семья, где оба устали, — ответила тогда Варвара. Свекровь поджала губы. — Устать можно по-разному. Мужчина работает, чтобы семью тянуть. А женщине стыдно говорить, что она устала от компьютера. С тех пор эти упрёки только меняли формулировки. То Маргарита Алексеевна звонила Никите и спрашивала, неужели он опять пришёл в пустую квартиру. То приносила ему домашние котлеты «потому что мальчику надо питаться по-человечески». То рассказывала при знакомых, как сейчас модно «бегать за карьерой, а потом в сорок плакать, что семьи нет». Формально слова были про всех женщин сразу. Фактически — про Варвару. Никита обычно выбирал самую удобную позицию: не спорить лоб в лоб, а потом мягко попросить Варю не принимать всё близко к сердцу. — Ну ты же знаешь маму, — говорил он вечером, закрывая за гостями дверь. — Она старой школы. Ей кажется, что так правильно. — А тебе? — спрашивала Варвара. — Мне кажется, что можно не доводить до скандала. Эта его фраза со временем начала раздражать сильнее, чем сами замечания свекрови. «Не доводить до скандала» в переводе всегда означало одно: Варя должна проглотить ещё одну шпильку, потому что Маргариту Алексеевну всё равно не переучить. Никита не защищал мать открыто, но и жену по-настоящему не защищал. Он будто всё ждал, что конфликт рассосётся сам, если достаточно долго делать вид, что это просто особенности характера. А конфликт не рассасывался. Он рос в мелочах. Маргарита Алексеевна приезжала без предупреждения. Могла открыть холодильник и вздохнуть, что «одними листьями мужа не удержишь». Могла спросить, зачем Варваре новая деловая блузка, если дома она всё равно ходит в футболке. Могла после семейного праздника при родственниках сказать: «Ну что, начальница, когда уже наиграешься и начнёшь думать о детях?» Варвара отвечала по-разному: иногда колко,