понимает.
понимает. - Я понимаю, - Соня сказала это тихо. - Вот поэтому. Игорь и Рита уехали в тот же день. Оладьи остались на столе, две штуки, нетронутые Ритой. Зинаида убрала со стола, вымыла посуду, вытерла клеёнку. Движения были привычные, размеренные. Тарелка, кружка, сковорода. Губка, вода, полотенце. Она вышла на крыльцо. Доски под ногами были тёплые от солнца. Краска «шоколадный каштан» потемнела за год, но держалась крепко. Из кармана фартука она достала телефон. Одно сообщение от Игоря: «Мы доехали». Без точки, без ничего. Она набрала ответ: «Хорошо». И тоже не поставила точку. Он не звонил три недели. Зинаида не считала дни. Просто в какой-то момент заметила, что телефон молчит. Она не стала набирать первой. Не из упрямства. Из понимания, что некоторые разговоры не начинают дважды. Соня звонила по воскресеньям, как обычно. - Баб, я нашла четвёртого ученика. Девочка из шестого класса, русский язык. - Молодец. - И ещё. Я думаю приехать на выходные. Покрасить забор. Он облупился с южной стороны. - Приезжай. Зинаида положила телефон. Посмотрела на забор через окно. Южная сторона, та, что на солнце: краска и правда потрескалась. Соня заметила это по фотографии, которую Зинаида отправила случайно, фотографируя бархатцы. Внимательная девочка. Через месяц позвонил Игорь. Было утро. Зинаида поливала огурцы из лейки. Вода лилась тонкой струйкой, и земля темнела полосами. - Мам. - Привет. - Я... Можно я приеду? - Приезжай. - Один. Без Риты. - Как хочешь. Он приехал в пятницу вечером. Зинаида услышала машину и вышла на крыльцо. Он шёл от калитки, и в руках у него была банка краски. Белая. Не «шоколадный каштан», но всё-таки. - Это для забора, - он поставил банку на крыльцо. - Соня сказала, что с южной стороны облупилось. - Сказала. Он стоял перед ней. Сорок лет. Морщина между бровей. Куртка серая, та же, что в прошлый раз. - Мам, я не буду спрашивать про дом. - Хорошо. - Но мне надо кое-что сказать. Она ждала. - Я виноват. Не за дом. За крышу. За ногу. За больницу. За всё, о чём ты говорила и о чём не говорила. Ветер качнул бархатцы. Жёлтые головки мотнулись вправо и выпрямились. - Я не знаю, как это исправить, - он не смотрел ей в глаза. Смотрел на банку краски, которую привёз. - И не надо исправлять. Просто будь. - Я не умею. - Учись. Она развернулась и пошла в дом. Через плечо бросила: - Ужин через полчаса. Руки мой. Он красил забор на следующий день. Белая краска ложилась поверх старой, голубоватой. Получалось неровно. Игорь не умел красить. Он вообще мало что умел руками, хотя когда-то чинил краны. Зинаида смотрела из окна. Он работал молча, сосредоточенно, с той же складкой между бровей. Краска капала на траву. Он не замечал. К обеду он покрасил половину. Южную сторону. - Мам, у тебя есть ещё кисть? Эта уже растрёпанная. - В сарае, на полке слева. Он пошёл в сарай. Зинаида слышала, как он открывает дверь, двигает что-то, роняет. - Нашёл! Она налила суп в тарелку и поставила на стол. Рядом положила хлеб, нарезанный тонко, почти прозрачно. Вечером они сидели на крыльце. Игорь пах краской и потом. Рубашка заляпана белыми точками. - Мам. - М? - Соня правда хорошая. - Знаю. - Лучше меня. - Не лучше. Другая. Он кивнул. Допил чай и поставил кружку на перила. Кружка была старая, с полустёршимся рисунком. Когда-то там были вишни. - Я буду приезжать. - Посмотрим. - Нет, правда. - Вот и посмотрим. Она встала. Колени щёлкнули. - Спокойной ночи, Игорь. - Спокойной ночи, мам. Она зашла в дом. Он остался на крыльце. Она слышала, как он сидит там ещё долго. Доски поскрипывали, когда он менял позу. Потом скрипнула дверь, и шаги ушли в гостевую комнату. Зинаида лежала в темноте и слушала тишину. Дом скрипел, как обычно. Старые стены, старые полы, старые звуки. Она знала их все. Каждый. На тумбочке стоял стакан с водой. Она протянула руку, нащупала его в темноте и сделала глоток. Вода была тёплая. Комнатная. Она поставила стакан на место и закрыла глаза.