УНИЖЕННАЯ МУЖЕМ НИНА СБЕЖАЛА К БАБУШКЕ В ДЕРЕВНЮ. НО БЫВШИЙ НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО ЕГО МЕСТО ЗА...
УНИЖЕННАЯ МУЖЕМ НИНА СБЕЖАЛА К БАБУШКЕ В ДЕРЕВНЮ. НО БЫВШИЙ НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО ЕГО МЕСТО ЗАЙМЁТ РЕБЁНОК, А ОНА РАСЦВЕТЁТ Ниночка жила, что называется, «по накатанной», шла по унылой, опостылевшей дороге, голову держала низко, а чего ей высовываться–то, если заслуг, посчитай, и нет никаких! И внешность «среднестатистическая». Иван, её муж, так и говорил, что у нее, у Нинки, всё обычное. Своей красоты Нина не замечала, упустила ее давно. Это раньше Ниночка была одной из первых красавиц в институте, стройненькая, миловидная, кость, правда, широковата, это в бабку Аню, та была из деревни, крепкая, грубовато срубленная, наследила в генах, но уж против науки не попрешь… Плескались в Ниночкиной крови и отцовские гены. Те были «интеллигентные», сплошь инженерия и высокая литература, высшее образование. Они внесли свою лепту, выправили девочку, приукрасили. И нос, вон, не такой, как у бабки Ани, и плечи чуть покатые, а не в растопырку, и ноги не для сапог резиновых и валенок, колесом, как у Анны Власовны, всю молодость проведшую в седле, а уж покраше, «городские» ноги! В общем, вышла у родителей Ниночка красивой, ладненькой, жутко стеснительной и тихой, но это тоже хорошо. Бабка Аня, та, бывало, рот раззявит и частит замечания так, что уши в трубочки сворачиваются, ругает всё вокруг. Нинина мать, Ольга, тоже так пыталась себя вести поначалу, как поженились с Ниночикным отцом, Федором. Но потом пообтесалась, прикусила язык. В хорошем, с удобствами и фикусом в холле, многоквартирном доме, да при соседях–академиках и светилах науки не повыступаешь – мигом выгонят! Оля затихла, а уж Нина еще молчаливее родилась. — Терпилу–девку рОстите! — выковыриваясь из тяжеленных галош, давно переставших блестеть, ворчала приехавшая навестить внучку баба Аня. — И ты, Лёлька, сникла. И она такой будет. Пустая степь, полынь, да и только! Куда ветер подуёт, туда вы и клонитесь! А вот куда вся порода наша делась, Михайловская, а?! Куда? Зятек, не знаешь? Федор пожимал плечами и прятался подальше от пропахшей чесноком и «Беломором» тещи, уходил к себе в кабинет, сидел там всё то время, пока Ольга на кухне поила мать чаем и слушала рассказы про её житье–бытье. Баба Аня никогда не спешила. Сначала обстоятельно высказывала, пристукивая по скатерке, новости про село, соседей, кто с кем да кто против кого, потом следовала тема огорода, урожая — своего и соседского. А дальше, цокнув зубом, баба Аня громко звала прячущуюся за стеклянной вставкой кухонной двери внучку. Нина выходила, робко, с сомнением поглядывая на мать. А та отворачивалась. Федор тещу не привечал, хотя засоленные ею огурчики под водку трескал только так. Огурчики огурчиками, а вот Нине общение с бабушкой велел сократить. И выходит, надобно Оле Ниночку прогнать в ее комнату. Но, с другой стороны, мать много помогала Оле с новорожденной, выходила трехлетнюю Нину, когда та переболела пневмонией, осунулась совсем, сникла, ничего не ела. Анна Власовна приехала, забрала ребенка с собой, везла зимой, укутанную в шубу, на председательской машине. Федор кричал потом, что не надо было пускать, но Оля уговорила его успокоиться. За городом да при хорошем питании Нина быстро пошла на поправку, выкатилась потом крепеньким бутузом к приехавшей навестить ее матери, приникла головенкой к груди, вздохнула — соскучилась. Федор только рукой тогда махнул, рот открыл и закрыл обратно, на тещу смотрел исподлобья. Была в бабе Ане какая–то такая сила, уверенная, крепкая, как кулаком она жахала по сознанию, вмиг высвечивая прожектором всё то, о чем Оля не позволяла себе думать. За это зять ее и не любил, боялся.