Услышав, как свекровь называет её стервой, невестка застыла у калитки. Но вскоре она ус...
Услышав, как свекровь называет её стервой, невестка застыла у калитки. Но вскоре она услышала такое, что слёзы хлынули сами собой (Финал) Евгения тогда сама чуть не заплакала от жалости, глядя на свекровь. А Сергей, бледный и дрожащий, уговаривал мать лечь в больницу. — Нет, сыночек, — покачала та головой. — Не поеду, ты уж не обижайся. Ну не могу я в больнице. Ты же знаешь, дома всё-таки и стены помогают. Да и хуже мне в городе станет, я без свежего воздуха совсем не могу. Ничего, не беспокойся. Вот сейчас полежу немного и пойду. Ведь дел столько — надо траву подстричь, огород бурьяном зарос, смородина осыпается. Прямо глядеть больно. С розами беда — какая-то мушка на них напала. Я средства развела, а опрыскать-то собраться не могу. От этих жалоб у Евгении просто голова кругом шла. Сергей, конечно, помогал, но на редкость бестолково. Евгения быстро отстранила его от садово-огородных работ, тем более что чисто мужской работы на даче свекрови было предостаточно. С тех пор так и повелось. Они приезжали и вкалывали на даче каждые выходные от зари до зари. Особенно она, Евгения, потому что у Сергея в последнее время на работе какие-то завалы, он повадился мотаться в командировки на несколько дней. Сама Евгения тоже работала с утра до вечера, а потом весело и бодро проводила свои выходные под немощным, но чутким руководством свекрови. И этому не видно было ни конца ни края. — Как думаешь, маме лучше? — каждый раз спрашивал Евгению муж, когда всё же добирался до дачи. — Вроде получше сегодня выглядит, правда? Евгения с серьёзным видом кивала, понимая, что они с Сергеем просто успокаивают друг друга, хотя оба знают правду. И вот теперь она смотрит на снимок свекрови, сделанный как раз в тот период — о чём точно свидетельствует та самая жилетка, — и видит цветущую, весело смеющуюся женщину, которая прекрасно себя чувствует. И как это объяснить? «А чего объяснять? — подумала Евгения. — Можно просто узнать правду. Для этого надо позвонить этой самой Екатерине Петровне. Вот же телефон». Евгения понимала, что должна вернуть сумку, но главное — она хотела выяснить, как Екатерина Петровна связана с её свекровью. Фотография не давала покоя. Она набрала номер и услышала в трубке голос — сразу же, едва раздался первый сигнал вызова. — Алло, алло, кто это? — закричала женщина. — Здравствуйте, это Евгения. Мы с вами час назад на вокзале разговаривали, помните? — произнесла она в ответ. «Ну конечно, она помнит, — усмехнулась про себя Евгения. — Что за глупости? Времени совсем не прошло, и сумки своей она наверняка уже хватилась». — Ой, милая, как же прекрасно, что вы позвонили! Значит, вас Евгения зовут, Женечка. Чудесное имя. Какое всё-таки... У меня когда-то знакомая была тоже Евгения. Мы с ней в хоре пели. Знаете, у меня очень приличный голос. Мне в своё время один знающий человек даже говорил, что учиться надо было, может, уже народной артисткой была бы. Так, о чём я? — женщина на мгновение притормозила и тут же продолжила в своём обычном стиле. — Ах да, Женька. Нормальная была вроде, а потом взяла и обиделась на меня. Представляете? Якобы я скрываю от неё, как вязала ту самую кофточку для внучки. У меня там такие чудные спущенные петли получились, просто все на узор заглядываются. Вот она и пристала: «Покажи да покажи, как делала». А я, верите ли, ну не могу вспомнить — и всё тут, как отрезало. Саму смех разбирает. А Женька разозлилась, разговаривать со мной перестала, видите ли, и теперь трезвонит на всё садоводство, что я единоличница и эгоистка. Ну не глупость ли? А вы, Женечка, по какому вопросу? Евгения тяжело вздохнула. Похоже, у Екатерины Петровны был настолько бурный темперамент, что она говорила так быстро и много, перескакивая с темы на тему, что сама забывала, с чего начинала разговор.