— Лёгкий он, слишком лёгкий, — помолчав, сказала мама. — Как пёрышко он, дочка. Куда ве...
— Лёгкий он, слишком лёгкий, — помолчав, сказала мама. — Как пёрышко он, дочка. Куда ветер дунет, туда и полетит. Нет в нём стержня, нет тяжести, мужской ответственности. В хорошую погоду с таким, может, и радостно парить, а вот в бурю… Первый улетит, а ты на земле останешься. — Мам, ну ты судишь его по одному вечеру. Он любит меня, вообще-то. Людмила тогда сильно обиделась. А поженились они, когда ей было двадцать семь. Вадим рвался в Москву, грезил карьерой в крупных корпорациях, ну а Людмила хотела вернуться в свой район. В Лазёрске катастрофически не хватало врачей, пожилые люди сидели в очередях сутками. — Вадим, ну давай поживём там пару лет, — уговаривала она мужа, обнимая его за шею. — Жильё там дешевле. Подкопим на первоначальный взнос по ипотеке, а там и в столицу можно. — В эту дыру, — морщился Вадим, но, не желая пока брать на себя съём дорогого московского жилья, согласился. — Ладно, пару лет. Он устроился менеджером в строительную фирму областного центра и частенько мотался в командировки, в том числе и в столицу. Людмила трудилась участковым терапевтом. Люди её любили. Она помнила истории болезни наизусть, задерживалась после смен, бегала по вызовам в Распутицу, а через два года родился Тимур. Когда сыну исполнилось три, та самая пневмония, словно злой рок, настигла её ребёнка. Мальчишка горел, задыхался, антибиотики не помогали. Его экстренно перевели в реанимацию областной больницы. Людмила две недели не отходила от стеклянных дверей отделения, ночуя на жёсткой кушетке в коридоре. Вадим за это время приехал дважды — раздражённый, пахнущий дорогим парфюмом, который совсем не вязался с запахом медикаментов и беды. Мало того что муж привозил апельсины, которые Тимуру было нельзя, так всё время поглядывал на часы. — Люд, ну врачи же лечат. Чего ты тут сидишь? — говорил он, пряча глаза. — У меня план, горит. Поеду я. Ты звони, если что. Когда кризис миновал и Тимура перевели в обычную палату, Людмила впервые за долгое время крепко уснула, прижимая к себе горячую ладошку сына. Разбудил её звук сообщения от Вадима. «Я так больше не могу. Вся наша жизнь — это твои больницы, дежурства, бабки с тонометрами и вечные проблемы. Ты давно перестала быть женщиной. Ты только врач и мать. Я встретил человека в Москве. Она совершенно другая. Прости, на развод я подам сам». Людмила перечитала эти строчки несколько раз, пока буквы не расплылись от слёз. Мама оказалась права. Пёрышко улетело при первом же порыве встречного ветра. Она вернулась в Лазёрск с выздоровевшим, ещё слабым сыном на руках и замерла на пороге съёмной квартиры. Квартира была пуста. Вадим вывез всё ценное: машину, купленную в кредит на её имя, телевизор, микроволновку. Ну а самое неприятное — конверты и шкатулки, куда они пять лет откладывали с каждой зарплаты на первоначальный взнос. На разорённой кровати одиноко лежал Тимуркин плюшевый заяц с оторванным ухом. Вадим даже не догадался положить его сыну в больничную сумку. Людмила тогда не стала подавать заявление в полицию — побоялась, что Тимур узнает, что отец вор, да и сил на суды у неё не было. Ну а мама к тому времени перебралась на юг к старшей сестре Людмилы, которая давно жила там с семьёй. Лазёрская сырость убивала её больные суставы, да и пенсия была мизерная. Людмила не стала расстраивать маму. «Просто не сошлись характерами. Я справлюсь». И она справлялась. Работала на полторы ставки. В пять утра тащила сонного Тимура в садик по сугробам, а вечерами бегала по соседям.