Память подкинула картинку двенадцатилетней давности. Его последняя зима в Зареченской р...
Память подкинула картинку двенадцатилетней давности. Его последняя зима в Зареченской районной больнице. Страшный февральский буран. Дорогу на область перемело так, что даже грейдеры не справлялись. Именно в ту ночь в приёмный покой на гусеничном тракторе привезли мальчишку лет двенадцати. Дима Ерохин. Запущенный аппендицит, разлитой перитонит. Мальчик горел, бредил, давление падало. Андрей тогда не раздумывал. Он оперировал до утра, потом двое суток почти не отходил от его кровати в реанимации, проверяя дренажи, вливая антибиотики и слушая слабое дыхание. Дома Эльвира в тот раз не разговаривала с ним неделю, обидевшись, что он пропустил её день рождения. А Андрей был просто счастлив от того, что мальчонка вышел. На пятые сутки в ординаторскую вошёл коренастый мужик с мозолистыми руками плотника. Он неловко переминался с ноги на ногу, поставил на стол трёхлитровую банку липового мёда и попытался сунуть Андрею в карман пухлый белый конверт. — Это вам, доктор, за Димку. Вы же его с того света вернули. Мёд Андрей взял — в деревне отказываться от продуктов считалось оскорблением. А вот конверт решительно вернул. — Не возьму. Купите сыну фруктов, ему восстанавливаться надо. Плотник упрямо посмотрел из-под лобья. — Всё равно отдам. Не сейчас, так потом. Я долгов не люблю. Весной того же года Андрей уехал в город и забыл об этом случае на долгие двенадцать лет. А Пётр Ерохин, выходит, не забыл. Андрей сидел на полу, глядя на этот жестяной ящик, и в душе поднималась волна вины. Ну как он мог так слепо купить этот дом? Этой осенью Зареченская больница осталась вообще без хирургов. Пожилые ушли на пенсию, молодые разъехались. Область объявила набор врачей на выездную работу: две недели в месяц в районе и двойной оклад. Андрей вызвался первым — ему нужны были деньги, и немалые. Пятнадцатилетний сын Глеб, оставшийся после развода с матерью, требовал репетиторов, гаджетов, модной одежды. Бывшая жена, удачно вышедшая замуж за бизнесмена, сыном почти не занималась, зато постоянно напоминала, что Андрей обязан компенсировать ребёнку своё отсутствие в его жизни. А ещё Андрею просто нужна была передышка от пустой съёмной однушки на окраине города, больничных сплетен, самого себя. Жить выездным врачам предлагали в общежитии при больнице с прогнившими трубами и вечными сквозняками. На второй день дежурства к нему подошла старшая медсестра. — Андрей Сергеевич, вы бы подыскали жильё, — сочувственно сказала Тамара Ивановна, наливая ему чай в ординаторской. — Вы же тут надолго. В общаге нашей только пневмонию зарабатывать. У нас в Ключах вдова дом продаёт, Лариса Ерохина. Хороший дом, брусовой. Пётр её, царствие небесное, сам строил и недорого отдаёт. Съездите, посмотрите. Андрей съездил. Строение действительно оказалось крепким, двухэтажным, с резными наличниками, а пахло внутри сухими травами и яблоками. Андрей с фонариком обошёл углы, проверил фундамент, заглянул под крышу. Изъянов не было — дом был срублен на совесть. Его хозяйка, худая женщина лет сорока, с суетливыми движениями и ранней сединой, назвала цену, от которой Андрей опешил. — Триста пятьдесят тысяч, — сказала женщина, пряча глаза. Такой дом даже в деревне стоил больше миллиона. — А почему так дёшево? — удивился Андрей. — Муж строил, — Лариса нервно теребила край передника. — Два с половиной года как ушёл. Сердце. А одна я не справляюсь. Дров наколоть некому. Протопить два этажа не могу. Память давит. Перебираюсь через дорогу в домик покойной мамы. Там печка одна, и мне хватит. Берите, вы вроде человек хороший.