Купил дом вдовы за бесценок и нашёл под полом миллионы. А когда вскрыли последний конве...
Купил дом вдовы за бесценок и нашёл под полом миллионы. А когда вскрыли последний конверт, все ахнули от находки (часть 1) Тот февраль Андрей Соколов вспоминать не любил — слишком многое в нём сплелось в один узел: и въедливый запах хлорки, и глухой рокот трактора за окном, и тихое, с хрипотцой, дыхание мальчишки на больничной койке. Но порой память возвращалась сама, без приглашения. Тогда он был ещё молодым ординатором, только начинал, а нынче числился ведущим хирургом областной больницы и вдобавок выездным врачом райцентра Заречный. И вот теперь стоял посреди чужого дома, который совсем недавно приобрёл, и держал в руках жестяной ящик. — Эх, Андрюша, Андрюша, ну разве ж так гвозди вбивают? — добродушно прогудел пожилой плотник дядя Фёдор, которого Андрей позвал подсобить на выходных. — Сразу видать, руки у вас под скальпель заточены, а не под молоток. Андрей провёл тыльной стороной ладони по лбу, смахивая пот, и рассмеялся. — Тут вы правы, Фёдор Степанович. Только дом-то мой, вот и хочется самому руки приложить. Дело было в конце ноября. В деревне Ключи, что в пятнадцати километрах от Заречного, уже лежал первый снег. На кухне только что купленного дома пахло свежими сосновыми опилками и старым деревом. Дядя Фёдор вышел покурить на крыльцо, оставив Андрея возиться с самой гнилой половицей — прямо под тем местом, где у прежних хозяев годами стоял советский холодильник. Доска поддавалась туго. Андрей поддел её ломиком, навалился всем телом, и дерево с противным хрустом подалась, открывая тёмное, затянутое паутиной пространство подпола. Он наклонился, чтобы выгрести труху, и вдруг ломик звякнул обо что-то металлическое. Андрей посветил фонариком телефона. Между лагами лежал жестяной ящик из-под инструментов, синий, с облупившейся краской и ржавым замком. Замок поддался легко — он даже не был защёлкнут. Крышка со скрипом откинулась. К удивлению Андрея, внутри не оказалось ни ключей, ни отвёрток. Ящик доверху был забит пачками пятитысячных купюр, аккуратно разложенных по белым почтовым конвертам и перетянутых канцелярскими резинками. У него перехватило дыхание. Осторожно, словно боясь обжечься, он достал первый конверт. На нём крупным, размашистым мужским почерком простым карандашом было написано: «Диме на свадьбу». Второй гласил: «маме на стоматолога». Третий — «Ларе на море к юбилею свадьбы». Дальше лежал толстый конверт, наглухо заклеенный прозрачным скотчем крест-накрест, и надпись на нём гласила: «Не открывать без надобности. На чёрный день». А на самом дне лежал тонкий, слегка пожелтевший конверт. Почерк на нём был неровным — буквы прыгали, словно у писавшего дрожала рука. Андрей поднёс его к свету. «Доктору Соколову. Тогда не взял, не возьмёт и теперь. Значит, купить больницу что надо, за жизнь». У Андрея дрогнули руки. Конверт выскользнул из пальцев и упал прямо в опилки. Врач, не раз державший в руках ниточку жизни пациента, сейчас не мог совладать собой. Он медленно осел на пол среди стружки и гвоздей и прислонился спиной к кухонному шкафчику. Воздуха вдруг стало катастрофически не хватать. Ерохин. Фамилия прежних хозяев. Он видел её в договоре, расписывался рядом с нею у нотариуса, и ничего не шевельнулось в памяти. Ну мало ли Ерохиных на районе. А теперь шевельнулось.