ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД Глава 11. Спустя три недели иллюзии о «недоразумении на пару дней» осыпались, как сухая штукатурка со стены старого здания. Офис архитектурного бюро и фонда «Облако» на девятнадцатом этаже больше не пах мармеладным счастьем и свежим кофе. В просторном, залитом солнцем холле стояла душная, тяжёлая тишина, которую то и дело взрывали истеричные телефонные звонки и тихий, непрекращающийся плач. Накануне банк Родонии прислал официальное бумажное уведомление с синей печатью. Счета фонда были заморожены окончательно с формулировкой: «В связи с мерами по предотвращению финансирования недружественных государств и противодействию экстремистской деятельности». Антон три часа кричал в кабинете на управляющего банком, своего давнего приятеля, с которым они когда-то вместе играли в теннис по выходным. Но тот лишь прятал глаза, вертел в пальцах дорогую ручку и разводил руками: — Антон, пойми, это не моё решение. Сверху пришла директива по всем филиалам. Если я сейчас вручную проведу твой транш в Уславию, завтра меня самого увезут отсюда в наручниках, а банк лишат лицензии. Сейчас всё жёстко. Забудь про этот центр. Спасай свой основной бизнес, пока до него не добрались. А утром в офис пришли они. Матери. Их было человек пятнадцать — тех самых, чей автобус Виталий развернул на трассе в первый день, и тех, кто должен был ехать в Долину Златогорья следующим рейсом. Женщины из разных городов Родонии сидели на стильных дизайнерских диванах «Облака», испуганно прижимая к себе бледных, притихших детей. — Мария Андреевна, миленькая, ну сделайте же что-нибудь! Вы же всегда всё могли! — плакала молодая женщина из Ламары, баюкая на руках четырёхлетнего сына, у которого из-за прерванной терапии снова начали мелко подёргиваться веки. — Мы два года ждали этой очереди в Златогорье. У нас дома в поликлинике врачи рукой махнули, сказали — только у доктора Олега шанс есть на реабилитацию. Уславия же рядом, ну как же так? Почему автобусы не пускают? При чём тут наши больные дети?! Маша сидела напротив них на коленях, прямо на ворсистом ковре, точно так же, как когда-то играла здесь в кубики с Кирой. Она держала этих женщин за холодные, дрожащие руки, у неё тоже слёзы капали, но внутри неё росла страшная, ледяная пустота. Она, выстроившая вместе с мужем огромную международную сеть спасения, сейчас была абсолютно, до тошноты бессильна. — Мы ищем варианты, — сиплым, сорванным голосом в сотый раз повторяла Маша, заглядывая в полные отчаяния глаза матерей. — Антон сейчас в министерстве. Мы ищем обходные пути. Пожалуйста, не бросайте упражнения дома, делайте гимнастику, как Олег учил... Мы вас не оставим, честное слово, мы что-нибудь придумаем. Но мамы смотрели на неё с глухим отчаянием, в котором сквозь горечь начинала проглядывать страшная правда — они понимали, что Маша бессильна. Не потому, что фонд не хочет помочь, а потому, что огромному государству Родония, развернувшему свои гигантские военные шестерёнки ради большой геополитической игры, не было никакого дела до пятнадцати больных детей в Ламаре, Елисбурге или Мирии. Окно в их мармеладный мир закрылось. И на тяжёлый засов его закрыли свои же, в родной столице. #пробапера@elenadefektolo