Изначально я не планировала делать подробный разбор истории, представленной Вам в преды...
Изначально я не планировала делать подробный разбор истории, представленной Вам в предыдущей публикации. Но подумала и поняла: без трансгенерационного анализа, предложенного Вашему внимание, история не будет завершённой. А в глазах читателей семья будет выглядеть весьма неблагополучной. А мне хотелось, что бы было понимание семейная система болеет. Обратимся к корням. О первом поколении известно мало — клиентка этой информацией не располагала. Это люди, рождённые в деревне до революции или накануне её. Следовательно, они, возможно, застали Первую мировую, Гражданскую, смену государственного строя, возможно, голодали — и с большой долей вероятности пережили оккупацию Орловщины. Клиентка не поделилась, были ли у её родителей братья и сёстры, но если и были, то старшие — и могли погибнуть или умереть от голода, а возможно, от них могли избавиться посредством немедикаментозного прерывания беременности. А стало быть, нагруженность эмоциональным аффектом от непрожитого горевания или семейной тайны могла шлейфом тянуться от первого поколения ко второму и третьему — как скорбь, о которой не принято говорить. Все описанные предположения объясняют гипотезу о том, что выживание было ведущим жизненным мотивом первого поколения этой семьи. А следовательно, забота о том, чтобы их дети были живы и накормлены, — это единственное возможное для них проявление любви. Не исключено, что физическое наказание присутствовало в семье не потому, что они злые, а потому, что так можно выразить эмоции и очертить границы. В город в те годы уезжали рано — в 14–15 лет. А стало быть, сразу взрослая жизнь и тяжёлый труд, чтобы как-то выжить и прокормиться. Родители клиентки — типичные бэби-бумеры, для которых общественная жизнь и общественное мнение превыше личного: это своеобразный способ выживания и адаптации в те годы. «Грех» матери — это «скелет в шкафу», от которого она хотела избавиться, вымещая чувства стыда, злости, возможно, обиды на настоящего отца «Красивой и дерзкой», а возможно, и злости на молчаливый укор мужа. Эмоциональное напряжение всё детство и юность будут латентным противостоянием между матерью и средней дочерью. События, происходящие с третьим поколением этой семьи, приходятся на период перестройки — период очередного слома социально-экономической системы и смены общепринятых ценностей. Сёстры, которые жили в семье, где насилие — неотъемлемая часть и элемент, поддерживающий внутренний баланс системы, продолжают допускать насилие по отношению к себе. Старшую насильно отдают замуж за человека, который совершил насилие над ней. Её не защитили, а дали понять, что насилие — это норма человеческих отношений. Средняя бежит из родительской семьи и снова сталкивается с насилием. Эпоха перестройки, во времена которой происходит подмена понятий «по закону» и «по совести», делает насилие «нормой жизни», и сёстры соглашаются продолжать игру по этим правилам. Младшая насильно остаётся внутри родительской системы, и её связывают обязательствами опекунства — как раз в тот период, когда в родительской семье должен наступить этап опустевшего гнезда. И боясь остаться наедине друг с другом и с таким количеством непереносимых чувств, неосознанно пожилые люди вновь наполняют семейное гнездо детьми — словно вторая попытка исправить то, что не получилось. Женские фигуры в этой семье все становятся объектами различных видов насилия: физического, сексуального, психологического. И эта генеральная линия тянется из поколения в поколение. Насилием уже затронуто и четвёртое поколение семьи. Каким невероятно сильным должен был быть эмоциональный аффект и какой силы было травматическое событие, что женские фигуры в этой семье выбирают терпеть насилие и не роптать? Можно ли изменить сценарий? Без сомнения, можно. У одной из сестёр получилось, но этому предшествовала длительная работа по возвращению себе права на собственную жизнь — по собственному сценарию.