И снова письмо. Продолжаем публиковать рассказы, которые присылают нам тюремные священн...
И снова письмо. Продолжаем публиковать рассказы, которые присылают нам тюремные священники. Мы попросили их описать всего один день служения. Так появилась рубрика «Один день тюремного священника». В этих письмах нет готовых ответов и красивых выводов. Есть дорога до колонии, металлоискатель на КПП, исповедь за решёткой и люди, которые по-разному ищут путь к Богу. Публикуем рассказы почти без правки, сохраняя голос автора. Имена осуждённых и некоторые детали изменены. *** Будильник у меня стоит на шесть двадцать, но по четвергам я просыпаюсь раньше. Тело само знает, что сегодня в колонию. Лежу минут пять в темноте, слушаю, как за стенкой сопит младшая, как на кухне щёлкает остывающий чайник: матушка вставала ночью к сыну, у него опять зубы. Потом встаю, стараюсь не скрипеть половицей у шкафа. Половица, конечно, скрипит. Правило читаю на кухне, стоя у окна. За окном ещё ночь, фонарь у соседнего подъезда мигает уже вторую неделю. Каждый раз думаю позвонить в управляющую компанию и каждый раз забываю. Дарохранительницу, епитрахиль, поручи, требник, святую воду в пластиковой бутылке из-под «Святого источника» складываю в старую сумку. Сумке лет двенадцать, ремень дважды прошивал сапожник у рынка. Новую покупать не хочу: эту на КПП уже все знают, досматривают быстрее. Машина в мороз заводится с третьего раза. Пока греется, звоню отцу диакону, он должен был передать для ребят книги. Не берёт трубку. Значит, книги будут в следующий четверг. До колонии сорок минут. Последние километров пять дорога идёт вдоль поля, и там всегда ветер. Зимой машину ощутимо сносит. Я обычно в это время молчу, даже радио не включаю. Не из благочестия, просто надо собраться. Там, за забором, я должен быть целиком, а не половиной, которая ещё думает про зубы сына и про фонарь. На КПП сдаю телефон в ячейку. Номер ячейки у меня всегда сорок первый, так совпало, и дежурные шутят, что это моя персональная. Металлоискатель звенит на крест. Он всегда на крест звенит. Прапорщик Николаич, которого я знаю лет шесть, машет рукой: — Проходите, батюшка. Сегодня у вас много? — Как Бог даст. — У нас вчера в третьем отряде шум был. Вы там аккуратнее. Что за шум, он не говорит, а я не спрашиваю. Узнаю сам, если надо будет. Потом шлюз. Это когда за тобой закрывается одна решётка, и пока она не закроется, другая не откроется. Секунд двадцать стоишь между ними. Я за эти годы так и не привык. Каждый раз в эти двадцать секунд читаю про себя «Живый в помощи». Как раз хватает. Храм у нас во имя святителя Николая. Строили его сами осуждённые, лет пятнадцать назад, ещё до меня. Кирпичи клали люди, которые до этого клали разве что чужие кошельки себе в карман. Это не я придумал, это мне один из строителей сказал, он потом освободился и, слышал, работает в области на стройке. Храм получился немного кривой: если встать у западной стены и посмотреть на купол, видно, что он чуть заваливается влево. Мне он от этого ещё дороже. Алтарничает у меня Андрей. Ему сорок три года, сидит девятый год, осталось два с половиной. Статью называть не буду, это его дело. Когда я пришёл в первый раз, он стоял у входа и курил. Сказал мне тогда: «Вы, батюшка, тут долго не продержитесь. Тут до вас трое было». Я ответил, что тоже не знаю, продержусь ли. Он, кажется, ждал, что я начну спорить. Сейчас Андрей ко моему приходу уже всё приготовил: свечи, кадило, вода в чайнике согрета для теплоты. Записки лежат стопкой, перетянутые аптечной резинкой. Резинки он где-то добывает, я не выясняю где. — Сегодня человек двенадцать на исповедь, — говорит он. — И Рустам хочет поговорить. Отдельно. — Рустам? Который из пятого? — Он. Рустам ходит в храм полгода. Стоит всегда у самой двери, ни разу не подходил ни к исповеди, ни ко кресту. Я его не трогал. Есть люди, которых нельзя торопить, иначе спугнёшь, и они больше не придут. Не к тебе, а вообще. Исповедь здесь не такая, как на приходе. На приходе бабушка приходит и говорит: «Батюшка, я осудила соседку, я пост нарушила, я в среду творожок съела». И это тоже настоящ