Она не ушла. Не потому что простила. Потому что уходить было некуда. Нет, не так. Было ...
Она не ушла. Не потому что простила. Потому что уходить было некуда. Нет, не так. Было куда: к маме в однушку на Каширке, или к Свете на диван, или снять комнату. Но Ирина не хотела уходить. Она хотела разобраться. В понедельник утром она открыла ноутбук и нашла номер центра помощи при игровой зависимости. Бесплатная линия. Позвонила в обед, с работы, закрывшись в переговорной. Женщина на том конце провода говорила спокойно и не задавала лишних вопросов. - Ваш муж признаёт проблему? - Говорит, что да. - Это важный первый шаг. Но одного признания недостаточно. Ирина записала адрес и время консультации. Вечером положила бумажку на стол перед Костей. - Это что? - Центр. Бесплатная консультация. Четверг, в шесть. - Ир, мне не нужен психолог. - А мне не нужен муж, который тайком проигрывает наши деньги. Она сказала это ровно, без нажима, и пошла проверять Лёшкину домашку. В тетрадке по математике были ровные столбики примеров, и почерк у сына был красивый, с наклоном вправо, как учили в школе. Костя пришёл через десять минут. Встал в дверях детской. - Я пойду. - Хорошо. Она не подняла головы. Но пальцы, державшие карандаш, перестали подрагивать. Четверг. Костя ушёл с работы раньше и поехал на консультацию. Ирина знала, потому что следила: не через телефон, не через приложения. Она просто позвонила в центр и спросила, пришёл ли на приём Константин Воронцов. Сказали: да, пришёл. Это было унизительно. Проверять мужа, как ребёнка. Но она сделала это, потому что доверие было разбитым стаканом, и склеить его без швов уже не получится. Она сидела дома и ждала. Лёшка рисовал роботов на альбомном листе. Синяя ручка, зелёный фломастер. Роботы были кривые и весёлые, с огромными руками и маленькими ножками. - Мам, а папа где? - На встрече. - Рабочей? - Да, Лёш. Рабочей. Он кивнул и продолжил рисовать. Ирина смотрела на его склонённую голову, на вихор на макушке, который не ложился, сколько ни приглаживай. Такой же вихор был у Кости. Она подумала: вот за что. Не за Костю. За Лёшку, за этот вихор, за кривых роботов, за вечера, когда они втроём смотрели кино, и Лёшка засыпал, и Костя нёс его в кровать, и она поправляла одеяло. За это стоит попробовать. Но если не получится, она уйдёт. Без крика, без скандала. Как отец когда-то. Просто вещей не станет в шкафу. Только она, в отличие от отца, объяснит почему. Костя вернулся в восемь. Тихо разулся, зашёл на кухню. Ирина мыла Лёшкину тарелку. - Как? - спросила она. - Странно. - В смысле? - Там мужик один, Игорь. Пять лет играл. Потерял квартиру. Сидит, рассказывает, а у самого руки трясутся. Он сел за стол и положил руки на клеёнку. Подсолнухи под его ладонями. - Я не хочу так. - Хотеть мало, - сказала Ирина. Она поставила чистую тарелку в сушилку и повернулась. - Вот что будет. Я возвращаю себе доступ к твоему личному счёту. Карту привязываешь к общему приложению. Каждый расход вижу я. Если тебе это не подходит, говори сейчас. Он молчал. - Кость. - Подходит. - Второе. Ты ходишь на эти встречи раз в неделю. Минимум три месяца. - Ладно. - Третье. Ты звонишь матери и говоришь ей правду. Не я. Ты. - Я уже сказал. - Ты сказал про ставки. Теперь скажи, что ей не нужно отдавать деньги. Скажи, что это был не ремонт. Скажи, что ты соврал. Он опустил голову. - Кость, ей шестьдесят три года. Она на пенсии. Она отдала тебе триста сорок тысяч, и это, может быть, её отложенное на похороны, на лекарства, на чёрный день. И ты ей скажешь всё как есть. - Скажу. - Когда? - Завтра. Он позвонил. Ирина не слушала, ушла в другую комнату. Слышала только его голос через стену: низкий, глухой, с длинными паузами. Через пятнадцать минут он вышел. - Она плакала, - сказал он. - Я знаю. - Она сказала, что деньги не нужны обратно. И что я идиот. - Она права.