Он сглотнул. Кадык дёрнулся, как будто застрял.
Он сглотнул. Кадык дёрнулся, как будто застрял. Диана подняла глаза. - Он мне сказал, что вы в разводе. Марина повернулась к ней. Медленно, без злости. Злость была раньше, во вторник, когда она нюхала воротник рубашки. Сейчас злости не осталось. Осталось что-то другое, тяжёлое и точное, как камень в кармане. - В разводе? - Да. Сказал, что уже полгода живёте раздельно, но оформляете документы. Марина посмотрела на Костю. Он не отвёл глаза, но в них не было ничего. Ни стыда, ни раскаяния. Пустота. - Документы оформляем, повторила Марина. Значит, когда я вчера гладила тебе эту рубашку, мы были в процессе развода? - Марина... - А когда я в воскресенье варила борщ и ты ел добавку, мы тоже были в разводе? А когда ты спишь в нашей кровати каждую ночь? А когда Полина подбежала к тебе утром и обняла за шею? Это всё происходит в разводе? Голос не сорвался. Она контролировала каждое слово. Но стакан воды, который она взяла со стола, дрожал. Еле заметно, мелкой рябью по поверхности. Диана встала. - Мне нужно уйти. - Нет. Марина сказала это так спокойно, что Диана снова села. Вы не уйдёте. Вы обе будете сидеть здесь и слушать. Потому что я двенадцать лет слушала тишину, а теперь ваша очередь послушать меня. Официант появился с просекко и салатом. Поставил, задержался на секунду, почувствовал что-то, ушёл быстрее обычного. Марина не притронулась к еде. - Костя, я не буду кричать. Не буду бить посуду. Не буду плакать. Я просто расскажу тебе, как выглядят эти двенадцать лет с моей стороны. Он молчал. - Я встаю в шесть. Готовлю завтрак. Бужу Полину. Одеваю её, заплетаю, кормлю. Отвожу в школу. Еду на работу. Восемь часов цифры, отчёты, декларации. Еду обратно. Забираю Полину. Готовлю ужин. Проверяю уроки. Стираю. Глажу. Мою полы. Ложусь. Утром сначала. Каждый день. Двенадцать лет. Она сделала паузу. - А ты в это время пьёшь просекко с Дианой и рассказываешь ей, что мы в разводе. Костя потёр лоб. Жест, который она знала: так он делал, когда не мог найти отговорку. - Я не хотел, чтобы так вышло. - А как ты хотел? Чтобы я не нашла? Чтобы так и продолжалось: дома жена с борщом, а по пятницам Диана с тирамису? Он не ответил. Диана сидела очень прямо, как будто проглотила линейку. Пальцы лежали на краю стола, и Марина заметила, что лак на мизинце облупился. Маленькая деталь. Почему-то от неё стало больно. Эта девочка, двадцати девяти лет, с мейн-куном и облупившимся лаком, не была врагом. Она была такой же дурой, какой Марина была в двадцать шесть, когда Костя рассказывал ей, как его первая жена «не понимала». Первой жены не было. Он это потом признал. Но тогда, в двадцать шесть, Марина верила. - Диана, вы давно встречаетесь? Она ответила не сразу. - Четыре месяца. - Четыре, повторила Марина. С ноября, значит. В ноябре Костя начал ходить в спортзал. Марина радовалась: наконец-то следит за собой. Она даже купила ему новые кроссовки. Серые, с оранжевой полоской. - Он вас любит? Диана растерянно посмотрела на Костю. Тот молчал. - Он мне говорил, что да, сказала она. Но сейчас я не уверена, что хоть что-то из того, что он говорил, было правдой. Марина кивнула. Вот здесь, в этом месте, они с Дианой были по одну сторону. Обе обманутые. Только Марина обманывалась двенадцать лет, а Диана четыре месяца. Костя наконец заговорил. Голос был ровный, как будто он отвечал на совещании. - Марин, я понимаю, что ты злишься. Но это не повод устраивать спектакль в ресторане. Это наше личное дело, мы могли обсудить дома. - Наше? Вот сейчас за этим столом сидят трое. Чьё это «наше»? Моё и твоё? Или твоё и Дианино? Он дёрнул щекой. - Я не собираюсь оправдываться при посторонних. - Посторонних? Ты с этой «посторонней» пьёшь просекко четыре месяца. Марина повернулась к Диане. - Он всегда так делает. Когда ему нечего сказать, он переводит разговор на форму. Не «я виноват», а «не при людях». Не «прости», а «ты неправильно выбрала момент». Двенадцать лет одна и та же тактика. Диана прикусила нижнюю губу.