Деревенская романтика: жизненные истории о любви
Деревенская романтика: жизненные истории о любви В деревне Ольховке поезда не останавливались уже лет пятнадцать — с тех самых пор, как закрыли старый леспромхоз, а деревянное станционное здание с резным коньком под крышей заколотили крест-накрест нестругаными досками. Скорые составы на Москву и Воркуту пролетали мимо на полном ходу, обдавая заросший иван-чаем и дикой малиной перрон горячим ветром, запахом креозота, угольного дыма и далекой, чужой жизни. Единственным транспортом, который еще признавал существование Ольховки на карте области, был трехосный синий автобус ПАЗ с облупившимся бампером и выцветшей табличкой «Райцентр — Заречье». Он приходил трижды в неделю — по вторникам, четвергам и субботам, в половине пятого вечера, когда августовское солнце уже начинало золотить макушки старых сосен за рекой Унжей, а от прогретой за день пыльной грунтовки поднимался густой, сладковатый дух полыни, сухого клевера и парного молока. В тот четверг, двадцать второго августа, из передней двери автобуса на утоптанный пятачок у сельмага вышла женщина, которую в Ольховке не видели ровно двенадцать лет. На ней было легкое городское пальто песочного цвета, совсем не подходящее для деревенской глины, темные туфли на невысоком каблуке и шелковый шарфик, который она то и дело поправляла тонкими, бледными пальцами, словно защищая горло от слишком просторного, пьянящего речного воздуха. У ее ног стояли два больших пластиковых чемодана на колесиках — совершенно бесполезных здесь, где асфальт заканчивался в ста метрах за околицей. Три старухи в ситцевых платках, сидевшие на теплой от солнца лавочке у крыльца магазина в ожидании свежего хлеба, разом замолчали и прищурились из-под ладоней. — Свят-свят, девки... — прошептала баба Нюра, отставляя в сторону бидончик для сметаны. — Никак Зойка Савельева? Фельдшерицы нашей покойной, Марьи Петровны, дочка? — Она, — глухо подтвердила вторая старуха, тетка Глафира, поджимая сухие губы. — Похоронить мать в позапрошлом годе не приехала, все по своим северам да заграницам за длинным рублем гонялась, а теперь, гляди-ка, явилась — не запылилась. Дом небось…