Качусов Сергей, врач психотерапевт, психоаналитик, нарколог
Здоровье · 1 октября 2026 г.
Как происходят изменения в психотерапии? — 1 октября 2026 г. в 13:08:30.659
Как происходят изменения в психотерапии? Часть первая. Слово «Как мне поможет то, что я буду рассказывать о себе?» На первых встречах с психотерапевтом этот вопрос совершенно закономерен. Ответить на него бывает непросто и самому терапевту. Можно сказать о понимании себя, выражении чувств, осознании бессознательного. Но человеку хочется понять, как всё это связано с его тревогой, одиночеством, болезненными отношениями. Знакомые психоаналитические слова порой создают ощущение, что мы уже понимаем происходящее. Стоит попробовать объяснить их простыми словами — и обнаруживается, сколько вопросов скрывается за привычными понятиями. Начнём со слова. Психоаналитик Хуан Франсиско Арталойтиа предлагает задуматься о том, как слово участвует в изменении самого переживания. Его пример связан с матерью. Ребёнок узнаёт мать задолго до того, как может назвать её: через кормление, голос, прикосновения. Позднее слово «мама» приобретает значение внутри семейных отношений. Оно обозначает определённое место: есть мать, отец, ребёнок, различия поколений и границы близости. В примере Арталойтиа подрастающий ребёнок видит, как мать кормит нового младенца. Источник прежнего удовлетворения находится перед ним, но прежний способ близости теперь недоступен. Возникает различие между «это существует» и «это возможно для меня». В своей гипотезе автор связывает такую перестройку с эдиповыми запретами — ограничениями на сексуальную связь между родителем и ребёнком. Слово включается в целую систему отношений, меняющую значение прежних желаний. С этим Арталойтиа связывает и становление первичного вытеснения — основ того, что будет оставаться бессознательным. Слово может участвовать в создании нового отношения к тому, что мы чувствуем. Однако знакомая фраза ещё не означает, что это отношение изменилось. Можно уверенно говорить: «Я боюсь отвержения, потому что в детстве меня недостаточно любили». Это объяснение может быть важным. И всё же при малейшем несогласии другого человека снова возникают прежние обида, страх и желание немедленно уйти. Андре Грин обращал внимание на аффективную сторону вытеснения: исключение представления из сознания может не обеспечить достаточного облегчения, если связанные с ним чувства продолжают захватывать человека. Его рассуждение напоминает, насколько существенно учитывать, что происходит с переживанием, помимо того, что человек способен о себе рассказать. Представим условный пример. Человек хорошо знает, что ему трудно сердиться на близких. Он подробно объясняет причины, понимает связь со своей историей. На встрече с терапевтом он тоже торопится соглашаться, становится подчёркнуто рассудительным, а затем чувствует раздражение и хочет прекратить терапию. Постепенно становится возможным заметить, что происходит именно между ними. И однажды прозвучит: «Я сейчас злюсь на вас. И боюсь, что, если скажу об этом, вы больше не захотите со мной работать». В этих словах одновременно присутствуют злость, страх и обращение к человеку, отношения с которым имеют значение. Появляется возможность побыть с этим противоречием, услышать ответ, обнаружить, что несогласие можно обсуждать. Так может складываться опыт, которого прежде недоставало. Одна фраза его не завершает. К тем же чувствам ещё придётся возвращаться. Рене Руссийон помогает понять другую сторону этого процесса. Он рассматривает символизацию — обретение переживанием формы в образе, игре, словах — как работу, которая меняет наше отношение к пережитому. У него есть парадоксальная мысль: символизация участвует в первичном вытеснении того, что символизирует. Появляется новая психическая запись опыта, а первоначальная форма переживания отступает за неё. След сохраняется, но человек уже располагает другим способом с ним обращаться. Это теоретическая модель, позволяющая думать об изменении без предположения, что прошлое можно стереть.