📌Работая с паническими атаками, Рене Руссийон много раз замечал одну странную вещь, ко...
📌Работая с паническими атаками, Рене Руссийон много раз замечал одну странную вещь, которая почему-то ускользает из фокуса. В моменте приступа человек почти всегда сталкивается не просто со страхом смерти или сердцебиением. Там есть более тонкое и мучительное ощущение — будто будущее перестает существовать. Нет места, где можно быть. Нет двери, в которую можно войти. Это чувство абсолютной бездомности. В своей книге "Анализ Я" он приводит в качестве примера два случая из практики. Один пациент купил новую машину и ехал на юг — абсолютно счастливый, довольный. Внезапно дорогу накрыла стена дождя. И тут же началась паническая атака. В процессе анализа всплыла фигура отца, который при жизни был для него настоящей «стеной» — защитой. Столкновение с этой стеной дождя словно вернуло его в опыт, где опоры больше нет. Другая пациентка не могла попасть к нему в кабинет: стояла перед дверью с электрическим замком, знала механизм, но физически не могла открыть — давила и давила без толку. Уже в кабинете она вспомнила эпизод из отпуска: яхта входит в переполненный порт, причалить некуда, места нет. Паника появилась именно в тот момент. Опять — невозможность найти убежище. Руссийон часто думает о том, какие интерпретации здесь работают, а какие нет. Если идти в кастрационную тревогу или разговор о бессилии как таковом — это скользит по поверхности. Не заходит на нужную глубину. А вот когда мы начинаем работать через метафору заблокированного будущего, закрытого объекта, к которому невозможно прикоснуться, которого не переубедить — всё меняется. Проблема перестает быть только внутри пациента. Она обнаруживается в мире, в окружении. И человек встречается с чем-то очень архаичным: со своим инфантильным бессилием изменить объект, с опытом отсутствия корней, с неприкаянностью. И вот эта встреча — в присутствии Другого, который не закрывает дверь перед их аффектом — часто становится началом настоящих изменений.