зрыв Перца слились в единый монолит. Это была уже не еда. Это был артефакт. Философский...
зрыв Перца слились в единый монолит. Это была уже не еда. Это был артефакт. Философский камень кулинарии. Шпотька дрожащей рукой, одетой в три прихватки из кожи саламандры, взял сковороду. Она больше не пыталась уплыть. Она признала в лешем своего демиурга. Он положил первый кусок в рот. Пространство треснуло. Время остановилось. Шпотька не почувствовал вкуса. Он почувствовал все. Он увидел рождение Вселенной из того самого яйца, которое снесла сова Марфа. Он увидел, как первый леший вылезает из-под первого пня. Он понял, почему мох растет с северной стороны, а Баба-Яга вечно недовольна качеством молодильных яблок. Он осознал истинную природу НДС и то, куда на самом деле пропадают одинокие носки из стиральной машины. Он стал лесом. Он стал небом. Он стал тем самым туристом, который уронил смартфон, — Шпотька увидел его из прошлого, тот как раз матерился, спотыкаясь о корень, и еще не знал, что его гастрономическая идея изменит судьбу мироздания. Леший стоял посреди остекленевшей поляны, держал в руках раскаленную сковороду, из глаз его текли не слезы, а чистая мудрость, а изо рта вырывался пар, пахнущий не яичницей, а абсолютной истиной. — Я понял, — прошептал он, обращаясь к остывающему пеплу Перца-Понедельника. — Смысл не в том, чтобы просто набить брюхо. Смысл в преодолении. Колбаса не хотела жариться. Лук не хотел умирать. Перец не хотел делиться властью. Но только пройдя через боль раскаленной лавы, через унижение лопаткой из богатырского щита, через ядерный взрыв собственного эго, они стали чем-то большим. Они стали гармонией. Шпотька сел на пенек, который чудом уцелел, потому что был сделан из мореного дуба и обладал дзеном. Он доел яичницу прямо со сковороды, используя палец (благо, галоши на руках еще держались). С каждым куском его лохматая шерсть меняла цвет: из болотной зеленой она стала платиновой, затем ультрафиолетовой, а под конец — цвета чистого, незамутненного познания. Он доел последнюю каплю рубиновой подливы. Глаза лешего сфокусировались. Он икнул, рыгнул тихой радугой и посмотрел на свои руки. — И все-таки, — пробормотал он, вытирая рот рукавом, — Жорик мог бы класть в колбасу поменьше селитры. Отрыгивается теперь до следующего полнолуния. Жизнь похожа на приготовление Колбасно-овощной яичницы в условиях дикой природы. Мы все — лишь ингредиенты. Кто-то — колбаса, отчаянно цепляющаяся за свою мясную идентичность и кусающая окружающих. Кто-то — плачущий лук, который думает, что его страдания — самое важное событие во Вселенной. Кто-то — Перец-Понедельник, высокомерный эгоист, уверенный, что мир вращается вокруг его остроты. Мы сопротивляемся жару обстоятельств, мы пытаемся выпрыгнуть со сковороды, мы плачем и брызгаемся соком. Но только пройдя через неизбежный огонь — будь то дедлайны, ипотека или сварливая теща — мы теряем свою нелепую форму, перестаем быть просто набором разрозненных овощей и белков. Мы сливаемся в единое, неделимое блюдо. Боль — это всего лишь температура плавления нашего эгоизма. И только сгорев дотла, мы обретаем настоящий вкус. Главное в этом процессе — не спалить при этом трактор и не довести до инфаркта местного водяного. Шпотька доел артефакт, рыгнул радугой и задумчиво посмотрел на оставшееся в лукошке последнее яйцо совы Марфы. Он уже знал, что обычный омлет из него вызовет либо второе пришествие, либо принудительную приватизацию леса налоговой инспекцией. И тут из-под корней, принюхиваясь к запаху абсолютной истины, высунулась морда местного Водяного. Он облизнулся, поправил на шее тину, как дорогой галстук, и спросил: «Слышь, зелененький, а добавки в ипотеку дашь? Или мне сразу твой пень переписывать?». Что ответил Шпотька, и почему на следующий день Сбербанк открыл первое в истории отделение на болоте, где в качестве первоначального взноса принимают исключительно души грешников и подлинники картин Малевича?